Теперь Голикову рассчитывать было просто не на кого. Но самый печальный итог встречи состоял в том, что Голиков не мог сказать, верит ли он в себя, как прежде. Ведь если бы рукопись всерьез чего-нибудь стоила, Галка отметил бы это. А он так говорил о романе, будто прочитал пачку писем, которые прислал с войны один знакомый.
Между тем о школьных сочинениях Николай Николаевич, случалось, беседовал с ним, Аркадием, часами, особенно когда Голиков удачно написал еще одну работу — «О разнице поэзии и прозы».
Конечно, можно было бы вернуться в Арзамас. Отец бы простил и резкость в споре, и презрение, с каким он, Аркадий, отверг канцелярскую должность. Но Голиков еще в детстве с иронией отнесся к библейской легенде о блудном сыне, который «ушел от своего отца странствовать, но потом, как видно, ему пришлось туго, и он пошел на попятный»*.
Голиков и тогда, в детстве, осудил блудного сына не за то, что он вернулся к отцу, а за отсутствие характера. Вернуться домой, не добившись цели, — это не по-мужски. А в нем, Голикове, дома воспитывали мужской характер. В особенности, как это ни странно, твердости и последовательности требовала мама. Возможно, потому, что ей в молодые годы недоставало твердости в характере отца. И она желала видеть эту твердость в сыне.
О возвращении в Арзамас теперь не могло быть и речи.
«Поехать бы к маме, — подумал он. — Она бы прочитала и все прямо сказала». Но отправиться в Крым сейчас значило уподобиться тому же блудному сыну. Пока он, Голиков, был здоров и на службе, он считал себя вправе обижаться на маму и не писать ей, а теперь, когда ему пришлось туго, он готов мчаться в Алупку.
Мама была опасно больна. Туберкулез сжигал ей легкие. Навестить ее было необходимо. «Я сделаю это, но не раньше, — поставил он себе условие, — чем добьюсь какого-нибудь успеха».
Аркадий Петрович отвлекся от своих размышлений, взглянул на вечерний Невский. Напротив Казанского собора, на углу Невского и канала Грибоедова, темнел дом с глобусом, где помещались все ленинградские издательства.
Еще нынче днем Голиков думал, что скоро придет сюда, но встреча с Галкой совершенно выбила почву из-под ног.
«Ничего, не пропаду, — почти вслух подумал Голиков. — Пусть я не гожусь для учебы в академии и службы в армии, пусть я не гожусь писать книги. Но у меня еще не совсем глупая голова и есть руки, которыми я могу выжимать двухпудовые гири. Пойду в грузчики, а романы пусть пишет какой-нибудь современный лорд Байрон. Однако для начала я сделаю доброе дело и спущу в канал тетрадки».
Эта мысль неожиданно развеселила Голикова. Во-первых, канал был назван в честь Грибоедова, комедию которого Голиков помнил наизусть и ставил в Хакасии. Во-вторых, канал протекал мимо дома с глобусом, и Голиков как бы отдавал честь всем издательствам, редакциям и редакторам. А главное: канал служил для отбросов...
До чугунной ограды было менее ста метров. Голиков поднялся, держа газетный сверток за аккуратную петельку, умело завязанную Галкой. Эту стопку тетрадей он таскал за собой по всей Хакасии, вез в Красноярск, оттуда в Москву, наконец в Петроград, чтобы рукопись нашла свое окончательное пристанище на дне канала Грибоедова.
Голиков четко представил, как занесет руку со свертком над медленно текущей, грязной водой с бликами от уличных фонарей, разожмет указательный палец, с него легко соскользнет петелька, пакет плюхнется, поплывет, как бумажный кораблик. Пористая бумага быстро напитается водой, и пакет уйдет на дно. И у него, Аркадия Голикова, начнется совершенно другая жизнь. Какая, он не знал. Но завтра спозаранок, совершенно точно, он уже не кинется к столу.
Едва Голиков представил это, как ощутил озноб, а затем ему сделалось жарко до дурноты, будто, сидя на холодной скамейке, он подхватил горячку или сыпняк. В висках застучало: тук- тук!.. Видимо, близился приступ, который сейчас был бы совсем некстати. Голиков представил: его привезут в больницу, в приемном отделении, ухмыляясь, развернут сверток, а ему это теперь было ни к чему. Сверток оттягивал палец и всю руку. И прежде чем отключится сознание, понял Голиков, он должен избавиться от свертка.
Голиков поднялся, одернул шинель и увидел, что фельдмаршал и светлейший князь Михаил Илларионович, сойдя с высокого пьедестала, стоит на тротуаре, опустив подзорную трубу и осуждающе глядя на него своим единственным зрячим глазом.
Голиков чуть было не спросил: «За что?» — хотя нелепо было задавать вопросы бронзовой статуе. Но Кутузов, будто прочтя его мысли, ответил:
