«За малодушие. То, что ты пожелал знать мнение своего отца и своего учителя, свидетельствует о твоей почтительности к старшим. Это похвально. Однако то, что ты так сильно огорчился, услыша их суждения, говорит о твоем слабодушии. Не хватало только, чтобы ты и сам нырнул, как истеричная девица, в тот же канал. Это, батенька, не по-мужски. И не достойно русского офицера. А в вашей семье, семье Сальковых, к которой принадлежит твоя мать, все были офицерами стойкими. Я знаю. Я с кем-то из них служил. Да и ты в слабохарактерности до сих пор замечен не был».
«Но если...»
«Нужно уметь выслушивать все мнения. Если же они тебя не убедили, останься при своем. Отец твой — хороший человек, но неудачник. И бой, где был ранен солдат, всегда кажется ему сокрушительным поражением, хотя на самом деле он может быть сокрушительным для противника. Учитель твой тоже хороший человек, но он болен: что-то с нервами. И это делает его порой безразличным к жизни вообще, в том числе и к твоей. Ты тоже, конечно, не здоров. Но ты молод, в тебе есть мечта. Останься ей верен. Человек часто лучше знает, на что он способен, нежели другие».
Мимо прошла группа студентов. С удивлением и испугом они посмотрели на то, что массивный бронзовый Кутузов стоит на тротуаре и ведет неторопливую беседу. Но Голикову сейчас было не до мнения прохожих. Он наконец услышал то, из-за чего приехал в Петроград.
И внезапно в сознании Аркадия Петровича родилась очень важная мысль. Кутузов уже много лет высился на своем пьедестале как победитель французов, хотя не дожил до падения Парижа. В Париж вошел Александр Первый.
Рядом с Кутузовым, на таком же пьедестале, стоял Барклай де Толли, «непопулярный немец» (как назвал его Толстой), которому выпал тяжелый жребий командовать всей русской армией в начале нашествия Наполеона. Барклай не видел иного способа ослабить французскую армию, как увести ее в глубь России. Но Барклаю не верили. Сместили. Он принял эту несправедливость с величайшим достоинством, остался при армии. А Кутузов, заняв его место, продолжал отступать. Другого пути не было и у него. И памятник поставили им обоим за мужество в дни поражений.
«Вот именно, — снова услышал Голиков странный, металлизированный, будто из бочки идущий голос. — Ты думаешь, легко было произнести: «Властью, врученной мне моим государем и отечеством, я приказываю оставить Москву!»?
«Нет-нет, упаси бог, нет!»
«Может, я даже написал это в приказе. Давно было. Не помню. Тут, на лавочке, уселись однажды молоденькие барышни. Они смотрели на меня и читали по очереди книжку «Война и мир» какого-то графа Льва Толстого. Я не имел чести его знать, но многое он поведал очень верно. И у него в книге сказано, будто этих слов я не произносил, будто они сказались сами. Тут он ошибся. Кто-то должен был эти слова произнести. Кто-то должен был взвалить на себя их непомерную тяжесть. Я это сделал, потому что считал это единственно правильным. История показала, что я поступил верно. Настоящий путь легким не бывает».
Кутузов повернулся к Голикову спиной, положил на край постамента свою трубу, опустил на гранитную приступочку тяжелую чугунную ногу и, с немыслимым проворством взлетев на пьедестал и поправив плащ, опять взял в руку подзорную трубу.
...Голиков продолжал сидеть на той же лавке. Его бил озноб. А перед ним на постаменте высился Кутузов и вытянутой рукой с подзорной трубою показывал ему на двери дома с глобусом.
Внезапно Голиков рванулся, будто его ожгло кнутом: «Где тетради?»
Рядом, на лавке, лежал газетный сверток, перевязанный шпагатом. Петелька его была оборвана.
На следующий день Голиков не находил себе места. Два вчерашних разговора не выходили у него из головы. Он понимал, что встреча с Галкой была наяву. Об этом напоминал газетный сверток с тетрадками, перевязанный шпагатом. А разговор с бронзовым фельдмаршалом был, скорее всего, сном — там, на скамейке, в преддверии несостоявшегося приступа. Сон был очень коротким, быть может даже молниеносным, но из тех, что запоминаются навсегда, как явь. В ушах стоял странный, металлизированный голос. Любопытно, был ли он похож на голос самого Михаила Илларионовича?
Два потрясших Голикова впечатления — безразличие, проявленное бывшим учителем, и слова полководца, который призвал не поддаваться малодушию, — еще никак не укладывались в его сознании.
Голиков подумал, что неудачи преследуют его. Он не поймал Соловьева, заболел, не прошел в академию и не сумел выздороветь, несмотря на созданные условия. Наконец он понял, что со службой в армии покончено. Он выбрал другую профессию. И вот сначала его решение не поддержал отец, а потом не поддержал и школьный учитель, который восемь лет назад публично объявил, что у него, Аркадия Голикова, есть литературные способности.
Галка не принадлежал к двоедушным людям, которые говорят одно, а думают другое. Двоедушие среди интеллигентных людей вообще не принято.
