Он вернулся в зал, начал дальше листать подшивку и увидел большой, во всю страницу заголовок: «Конец банды Соловьева».
Глаза жадно выхватывали строчки: «...убежавший из Красноярской тюрьмы в 1920 году казак Соловьев...» Голиков машинально поправил репортера: «Не в Красноярске — в Ачинске его держали. И бежал он по дороге, когда его вели с работ. Из Красноярской тюрьмы он бы вряд ли убежал. Там побег ему было бы труднее подстроить. И труднее добираться домой: могли перехватить в поезде. А тем, кто задумал соловьевщину, Соловьев нужен был в родных местах».
«...сине-бело-красное знамя», — читал Голиков.
И дальше: «...налетали на мирных жителей, вырезали целые семьи беззащитных окрестных крестьян, выжигали улусы, насиловали женщин. Банда росла, крепла при поддержке терроризированных крестьян... Чем дальше, тем отчаяннее и кровожаднее становилась шайка... Упорство на упорство. Пуля на пулю. Чоновцы наседали все настойчивее. Тесно сжимались железные тиски. Банда задыхалась, таяла...»*
Последнее время Соловьев поутихомирился. Все реже налетал и отбирал. Больше того, иногда просил, а то и покупал муку, овец, сыр, араку, платил царскими рублями с профилем Николая Второго. С Соловьевым не торговались. За серебряный рубль отдавали овцу, за полтинник — мешок муки. И прятали эти полтинники и рубли и потом показывали самым близким людям: вот, мол, из рук самого Ивана Николаевича, — будто были это не деньги, а пожалованные медали.
В стратегическом плане такое мероприятие означало, что банда ослабла и не рисковала уже грабить издерганное и сильно оскудевшее население. Но люди в доброту Соловьева по-прежнему не верили. Опасались ездить на базары и в гости. Глохла охота, почти прекратился промысел кедрового ореха, люди боялись идти в тайгу. И это в Сибири, где тайга была кому подспорьем, а кому и просто кормилицей.
И Николай Ильич Заруднев понял новую ситуацию так, что Соловьев созрел для переговоров.
Но для того чтобы Соловьев согласился сдать оружие и выйти из леса, нужны были гарантии, что все предложенные «горным партизанам» условия будут соблюдены. Заруднев учел, что выйти из леса «императору тайги» предлагал еще и Голиков. Но разговор получился стихийным, никакой бумаги в ту минуту Голиков Соловьеву предъявить не смог. Разговор закончился ничем. И Заруднев попросил прежде всего доставить ему из Красноярска необходимый документ. В нем говорилось:
Подпись. Печать. И все на бланке: «РСФСР. Председатель Енисейского губернского исполнительного комитета».
Таких гарантийных писем одинакового содержания было прислано несколько, чтобы их можно было отдать прямо Соловьеву или его помощникам: пусть подержат в руках, пусть подумают.
Когда секретный пакет с текстом гарантийного письма прибыл из Красноярска, возникла проблема: как передать его Соловьеву? Сначала было объявлено по селам: «Кто увидит Соловьева, пусть сообщит ему: с ним желает поговорить Заруднев». Но «император тайги» не отозвался.
Тогда Заруднев решил воспользоваться соловьевской почтой. Он написал письмо с предложением встретиться в любом удобном месте, чтобы каждого из командиров сопровождало не более четырех бойцов. Заруднев предлагал для встречи Форпост, но согласен был повидаться и в другом поселке.
Конверт с надписью: «Ивану Николаевичу Соловьеву. В собственные руки. От Николая Ильича Заруднева» — был сунут за раму многолавки у самого входа. И письмо, которое проторчало за рамой целый день, к вечеру исчезло.
А через сутки таким же точно образом поступил ответ: «Его высокородию Николаю Ильичу Зарудневу, начальнику второго боевого района. Лично. От командира белого горно-партизанского отряда им. В. к. Михаила Александровича И. Н. Соловьева».
