— Пойди, чего скажу, — ответил Заруднев и отступил на два шага.
Когда же «император» нестойкой походкой спустился с крыльца, Заруднев стремительно взял его «в замок» и крепко стиснул, намереваясь повалить на землю.
— Брось баловать! — добродушно огрызнулся Соловьев, однако машинально обхватил Заруднева своими длинными цепкими руками. — Это тебе не вчерашний день.
Накануне после обеда они боролись всерьез — невеликий ростом, но верткий, крепкий Соловьев и высокий, с могучей мускулатурой Николай Ильич. Оба отряда, свистя, покрикивая в азарте на борцов и заключая пари, следили за схваткой своих командиров. При явном внешнем преимуществе Заруднева борьба долгое время шла вничью, но Соловьев раньше устал, утомясь сопротивляться более массивному противнику. К великому неудовольствию Соловьева и разочарованию его людей, Заруднев свалил атамана с ног и уложил на обе лопатки.
А теперь Николай Ильич ничего не ответил и сделал «императору тайги» подсечку. Соловьев рухнул на колени, Заруднев тут же опрокинул его на спину.
— Брось, дьявол, шутковать! — обозлился Соловьев и вдруг по лицу Заруднева понял, что это всерьез.
Соловьев рванул из кармана за тонкий ремешок пистолет, вцепился в рукоятку. Неизвестно, был ли у него взведен затвор. Но Заруднев прижал его руку с пистолетом к земле. Соловьев воспользовался тем, что Заруднев весь сосредоточился на браунинге, и ударил командира острой коленкой в поддых.
Николай Ильич зашелся от удара, Соловьев метнулся, чтобы вскочить, но Заруднев, еще не придя в себя от боли, обрушился на Соловьева всей своей тяжестью, вывернув ладонь «императора», заставил его выпустить пистолет, а затем прижал к земле обе его руки.
— Давай! — крикнул Заруднев.
Это был сигнал. Рядом очутился Пудвасев и помог связать Соловьева. После этого, уже втроем с Кирбижековым, они отнесли «императора тайги» в баню тут же во дворе и положили на широкую лавку.
— А как же, Колюня, письмо... начальника губернии с этой, как ее... амнистией? — криво усмехнулся Соловьев. — И чем ты лучше этих, из Ачинска? Али и ты служишь у какого-нибудь полковника Олиферова и атамана Семенова... из Китая?
— Ты же хорошего отношения не понимаешь... — ответил с придыханием Заруднев, потирая живот: боль не проходила. — Я же на службе. Но что обещал — все будет. Я напишу, что ты сдался сам. А в баню я тебя посадил, потому что ты перепил и буянил. Или хочешь — сам напиши. Вчерашним числом. Мол, по доброй воле, согласно договоренности... И пусть Чихачев и остальные подпишут. Я тебя, Иван, жалею. И желаю тебе только добра... Если бы ты в Сарале от меня смылся, я тебе ничем уже не смог бы помочь. А так, повторяю, будешь жить. И люди твои будут жить. Всех, кроме тебя и Чихачева, в ближайшие дни отпустим. А сейчас полежи. Я соберу остальных. Ты мне все, что нужно, напишешь, пообедаем напоследок и поедем тихонько в Ужур.
Соловьев, не произнеся больше ни слова, отвернулся лицом к стене. Его позу можно было понять и как согласие, и как протест.
Заруднев помедлил, не дождался ответа, захлопнул дверь бани, припер ее снаружи колом и велел Кирбижекову сторожить.
Оставалось взять и запереть в той же бане Чихачева. Эта задача была вроде проще, но тоже не из самых легких. Остальные «горные партизаны», лишась командира, уже не оказали бы серьезного сопротивления.
Заруднев вернулся в дом. На пороге он встретил перепуганного хозяина:
— Как же так... Он же гость... Вы же, Николай Ильич, с ним друзья... Остальные будут думать: я с вами в сговоре...
— Гаврила Георгиевич, объясняться некогда. Я и теперь желаю помочь Соловьеву. Пойди к Чихачеву. Скажи, что его зовет Иван Николаевич. Если Чихачев спросит, в чем дело, скажешь: Соловьев проснулся какой-то сердитый. Только не вздумай рассказать, что произошло.
Хозяин понуро отправился к дому, где остановился Чихачев. А Заруднев с Пудвасевым зашли в избу. В ней никого не было. Знакомая Соловьева ушла.
Командиры сидели в большой комнате, дверь в которую открывалась сразу из прихожей, но в суматохе они забыли увести от дома лошадей.
Когда через пять минут прискакал Чихачев, кони, привязанные у ворот, насторожили его, тем более что хозяин ничего не сказал о гостях. Чихачев не стал слезать с лошади, не въехал во двор, а крикнул с улицы:
— Иван Николаевич, выдь на минутку, чего тебе скажу...
Но вместо Соловьева вышел Пудвасев.
— Чего орешь! — оборвал Чихачева Пудвасев. — Давай зайди, Иван Николаевич тебя просит.
Но Чихачев не поверил, выхватил наган и выстрелил в Пудвасева. Однако многодневная попойка не прошла даром: руки тряслись. Еще два выстрела — и снова мимо. Пудвасев успел выхватить маузер. Чихачев рванул в сторону, но выстрел Пудвасева его настиг. Чихачев, первый помощник Соловьева, свалился с коня.
Из дома выбежал Заруднев. Чихачев уже лежал на земле, одну его ногу держало стремя.
В этот миг со стороны бани раздались звон стекла и два винтовочных выстрела. Николай Ильич и Пудвасев кинулись к бане.
