Чихачев кинулся к Зарудневу, который, тоже растревожась, поспешил на улицу.
— Иван, ты куда? — спросил Заруднев.
— Отстанете вы от меня все али нет?! — заорал Соловьев. — К бабе я иду. Любил я ее. Вас, что ли, с собой на свиданку взять? Рядом стоять будете?
— Кто такая? — спросил Заруднев. — Просто интересуюсь, где, в случае чего, искать.
— Да Аркашка у нее квартировал. Грунька Кожуховская.
— Здравствуйте, Аграфена Александровна.
— Здравствуй.
— Можно к вам бывшему соседу?
— Входи. Хотя я тебя и не звала.
Соловьев потоптался у порога. Давненько с ним так никто не разговаривал. Аграфена прошла в залу, которая была недавно комнатой Голикова. Соловьев, осторожно ступая, последовал за ней.
Пройдя через всю комнату, Аграфена обернулась и прислонилась плечом к платяному шкафу. Ее плохо держали ноги, но внешне ее поза выглядела независимой и пренебрежительной. Соловьев замер на полпути от двери к столу.
— Можно сесть-то? — спросил неуверенно «император тайги».
— Садись, коли лавка выдержит.
Соловьев сел на скамейку возле окна: так ему было удобней смотреть на Аграфену.
— Али ты, Грунюшка, мне не рада?
— А почему я должна тебе радоваться?
— Все ж таки была между нами любовь.
— Была, да не с тобой.
— А с кем же? Али крутила сразу с двумя?!
— Жил в нашем селе один парень, добрый и ласковый. Ванька Соловьев. Его-то я жарко и любила. А потом появился в наших местах один разбойник, который назвался его именем. Да еще и звание себе взял — «император всея тайги». С того часа горю со стыда.
— Али я нарочно сделался разбойником?
— Какая мне разница — нарочно или нет, если нигде от тебя не было спасения? Даже в эту комнату ты прислал убивателей, чтобы они зарубили топором мальчишку.
— Это Астанайкины дела.
— А когда к тебе Настасья в руки попала, что ты с ней сделал? В каком виде ее нашли?
— Война же шла, Груня. Они все подбирались меня убить. Если бы Аркашка меня убил, тебе меня не было бы жалко?
Аграфена молчала.
— Да забудь ты хоть сейчас про это. Я к тебе пришел.
— Если бы ты хоть на год раньше пришел... А сейчас что? Вон твое войско под окнами стоит. Ноги их не держат.
— Грунь, хочешь, — Соловьев перешел на шепот, — от всех удерем: и от моих разбойников, и от Кольки Заруднева? Деньги, золото — все у меня есть.
— А чего тебе со мной удирать? Аль молодая жена плоха? Говорят, красавица. Да и детей ты любишь. А я телом хоть и ничего, а лицом не вышла.
При упоминании о жене и детях Соловьев изменился в лице. Глаза его настороженно и зло сощурились. Но глаза Аграфены были полны слез. И настороженность «императора тайги» моментально прошла.
— Если б ты знала, как я часто тебя вспоминал. Бывало, загонят меня, как зверя, в нору или тоска накатит беспросветная. Не знаю, как дальше жить. И думаю: «С Грунюшкой бы минут пяток переговорить. Она мудрая. Она бы меня научила...» Ну что, бежим? А хочешь, я к тебе после тюряги вернусь, если только Заруднев не обманет?
Соловьев поднялся с лавки и, робея, подошел к ней.
— Я ведь скучал без тебя. Всю жизнь. Глупые мы с тобою были...
— Конечно... Я ведь тоже скучала. И за пня своего только с горя и вышла. А сейчас, на старости, уже поздно. Эва куда твоя жизнь покатилась. Да и моя... хоть и не вместе с тобой.
— Я ведь знаю, это ты Аркашку на Песчанку привела, где мы с тобой встретили немало зорь.
— Что ж ты меня не убил?
— А я решил: по-другому тебе отомщу — убью Аркашку.
— Видишь, Бог не позволил тебе это сделать.
— А у тебя что, любовь с ним была?
— Да, любовь. Бог не послал мне ребеночка. Зато послал Аркашку. И я узнала, что такое материнская любовь. А ты и последнюю мою радость хотел из ружья убить... Уходи! А то ведь и у меня ружье есть. В нем два жакана.
— Груня, да ты что! Я к тебе с любовью пришел...
— Уходи, Иван. Любовь наша кончилась, когда ты стал обирать старух и вдов.
Через трое суток Аграфене предстояло узнать, почему насторожился Соловьев при упоминании о жене и детях.
Ужин в последний вечер закончился в третьем часу, поэтому Соловьев условился с Зарудневым, что встанут попозже — в десять. «Выпьем по чарке на дорожку — и в мою родимую Саралу», — заявил, прощаясь, Соловьев.
— Да чего ты, Иван, в этой Сарале не видел? — рассердился Заруднев. — Давай, коли не остановиться тебе, погуляем еще денечек здесь.
— Нет, люблю Саралу: там горы высокие. Здесь таких нет. Заберешься наверх — край света виден. Так что, Николай, в десять я тебя жду... А знаешь, полюбил я тебя. Славный ты мужик.
Половина чоновского отряда жила с Зарудневым в одной избе, половина с Пудвасевым — в другой.
И в эту ночь на пороге шестого дня Заруднев не спал ни одной минуты. Он ругал себя, что, выполняя задание особой государственной важности, вдруг привязался к врагу государства. Заруднев жалел, что не застрелил «императора тайги», когда встретил его с Чихачевым по дороге. Ему и тогда убивать не хотелось, но в тот день разрядить маузер в Соловьева ему было бы много легче.
