— Если бы судьей, Николай Ильич, был ты, я бы пошел с закрытыми глазами. Я только тебе одному и верю. Ладно. Пойдем пообедаем. Там и решим.
Но решение свое Соловьев все откладывал.
— Гуляем еще денек, — говорил он.
Заруднев скрепя сердце соглашался. Еще одни сутки ничего не меняли. А вечером пятого дня Соловьев неожиданно заявил:
— Завтра поедем в гости в Саралу.
В Сарале жили раньше родители Соловьева. Близ Саралы находился его теперешний лагерь. Что задумал Соловьев на самом деле? Даже если он не сбежит из Саралы в тайгу, куда он захочет поехать гостить потом: в Чебаки, на Божье озеро, на курорт Шира?
«Я сделал все, — думал Заруднев, — чтобы Соловьев и его люди могли добровольно сложить оружие и подпали под амнистию. Но коль скоро на деле Соловьев темнит и не сдается, я обязан выполнить вторую часть приказа. Отпустить его опять в тайгу я не имею права».
Заруднев поймал себя на том, что ему жаль Соловьева. За пять дней, проведенных вместе, в Соловьеве проснулось что-то человеческое. Он рассказывал, что ему довелось хлебнуть на первой мировой, как тяжко было служить у Колчака, и снова со слезами, пусть пьяными, о том, как был он счастлив, когда вернулся домой...
— Поверишь, порог дома целовал. Жена меня после разлуки ждала, а я сначала двор, все хозяйство в темноте с фонарем обошел...
Я Советскую власть и тогда не любил, но я ей поверил. После Колчака, выйдя из тайги, я хотел работать, мне было нужно привести в порядок хозяйство, чтобы семья перестала нищенствовать. Земли кругом полно. Только не ленись. А я от всякой политики вот так устал... Я думал: пусть говорят и пишут в газетах что угодно. Лишь бы не мешали мне работать. А мешать не должны. Есть Декрет о земле. И нужен хлеб.
Вдруг за мной приходят, везут в Ачинск и говорят:
«У нас имеются сведения, что ты являешься агентом атамана Семенова».
Я спрашиваю:
«А это кто такой? И где он квартирует?»
Мне говорят:
«Ты знаешь сам».
Я говорю:
«Фамилия «Семенов», конечно, знакомая. У меня сосед Семенов был. Он, что ли, стал атаманом? Так он без руки».
Смеются.
«Ты, — говорят, — веселый человек. Атаман Семенов — это другое. И квартирует он в настоящий момент в Китае*.
«Ребята, — отвечаю я, — я тоже не прочь пошутковать. Только сейчас не до шуток. Если этот Семенов где-то в Китае, а я здесь, как я могу его видеть? И какие шпионские сведения я могу ему передавать: будет нынче урожай на кедровую шишку или нет? Или это при Советской власти большая тайна?»
Эти двое, что допрашивали, еще пуще смеются.
«Мы в тебе, Иван Николаевич, не ошиблись».
«Да нет, — говорю, — жестоко ошиблись. И человек, который вам про меня сведения давал, большой подлец. Зовите его сюда. Пусть он при мне это повторит».
«Это, — отвечают, — ни к чему».
И когда я на улице треснул лбами конвоиров, что вели меня по Ачинску, и когда поселился в лесу, ох и злой же я был!.. А тут я уже собрал свою ватагу, приваливает вдруг ко мне отряд полковника Олиферова:
«Желаем, Иван Николаевич, служить под вашим командованием».
Я им ответствую:
«Ваши благородия, я простой урядник, унтер. Я сам к вам служить пойду».
«Нет, — говорят, — наше время кончилось. А твое пришло. Народ, — говорят, — быдло должно теперь нами командовать. Мы по безвыходности согласны. Под твоей властью нам не обидно. Только будешь теперь не урядником — есаулом. Иначе говоря, капитаном».
И гляжу: улыбается мне один из тех... которые меня допрашивали.
«Я ж говорил, Иван Николаевич, что мы в тебе не ошиблись».
И вот довеселили меня считай аж до стенки. Не привези ты мне письма от начальника губернии, я бы до самой смерти просидел в лесу. Я отбивался бы до последнего патрона, потому как помирать неохота. А знаешь, отчего неохота? Думаешь, водки мало выпил али там еще чего?.. Нет. Не видал я на свете ни черта. Вечерами в лесу сидишь, в берлоге, — скукота. И вот вспоминаешь. Где сколько выпил — это хорошо помню. И как работал на поле — тоже. Ну и как стрелял кого — тоже. А больше и вспомнить нечего.
Аркашка тут служил до тебя. Занятный парень. Сделал в Форпосте театр. Дай, думаю, погляжу, что за театр. А он его затеял, чтобы меня перехитрить. Чтобы я думал, он делает свой театр, а на самом деле он готовил наступление против меня. Так и не успел я повидать театр. Синематограф видел, а театр нет.
— Куролесил-то потом зачем? — спросил его Заруднев.
— Я ж тебе сказал: от обиды. И от куража: прежде всякий мог меня обидеть, а теперь любой у меня в кулаке. Пошлю Астанайку, он вмиг доставит, кого попрошу. А потом стал себе говорить: делаю все, мол, для счастья хакасиков. А сам все больше думал про себя. Есть такая страна — Люксембург. Говорят, вся страна что наш курорт Шира. А главного начальника зовут Великий герцог. А в такой стране, как Хакасия, думал я, должон быть непременно император. Вроде Петра Великого.
На второй день братания, после обеда, Соловьев встал из-за стола, вышел из дома и решительно направился в сторону Казачьего холма. За ним кинулся Чихачев:
— Иван Николаевич, вы куда?
— Не твое дело.
