А Голиков, вымытый, выбритый, с еще влажными от холодной воды волосами, во френче с белейшим подворотничком, сидел на лавке возле стола. Не хотелось никого ни видеть, ни слышать, но негде было уединиться. И дома, и в штабе на каждом шагу были люди. У всех находились к нему дела. А Голикову не давала покоя мысль, что он снова по чистой случайности остался жив. Смори его покрепче сон — и это после него Аграфена замывала бы пол. От усталости и внутренней опустошенности он полудремал. И его бы никто не осудил, если бы он лег и выспался. Но Голиков не мог и помыслить, чтобы лечь на уже застеленную кровать или забраться на лежанку в своей комнате. Он знал, что будет вскакивать на малейший шорох... Кроме того, следовало допросить Митьку.
Аркадий Петрович решительно поднялся, взял с лавки ремень с кобурой, но пальцы неожиданно разжались. Голиков успел еще услышать, что кобура с пистолетом стукнулась об пол. Затем Голикову показалось, что у него исчезли ноги, а туловище как бы повисло в воздухе и стало валиться вперед, на стену и лавку. Голиков хотел вытянуть вперед руки, чтобы смягчить падение, но руки, как и тело, перестали ему повиноваться, словно мертвые. Жила еще только голова.
Аркадий Петрович видел: к лицу стремительно приближается отполированный край широкой лавки. Дубовая доска ударила его в лоб. Он ощутил нестерпимую боль и провалился во тьму.
В раскрытое окно всунулся недоумевающий старичок плотник, а из кухни с намыленной шеей и грудью вбежал Пашка. Аркадий Петрович лежал на полу ничком. Подумав, что плотник подослан бандой и это он ударил Голикова по голове, Никитин выхватил из кармана галифе маленький браунинг, чтобы, не мешкая, покончить со стариком.
— Они сами, Богом клянусь, сами! — взмолился плотник и прижал к груди руку с ножовкой.
Ударом ножовки старик не смог бы свалить Аркадия с ног. Швырнув на стол браунинг, Никитин опустился на колени возле Голикова, перевернул его и увидел, что на лбу друга начинает проступать косой рубец.
Услышав божбу плотника, в комнату влетела Аграфена.
— Добили?! — одними губами произнесла она, опускаясь рядом с Никитиным.
— Кажись, сморило его, и просто нет сознания, — глухо ответил Павел. — А это он, уже падая, повредился.
Аграфена вскочила, выбежала в кухню, принесла ковшик колодезной воды, полотенце и несколько длинных полотняных лоскутов, которые остались у нее с той поры, когда она шила рубашки. Одним лоскутом она вытерла кровь из ссадины, другим с помощью Паши забинтовала голову.
Губы Голикова разжались. Шевельнув ресницами, он приоткрыл глаза.
— Паша, я ранен? — едва слышно произнес он.
— Сморило тебя, натерпелся ты нынче, не дай бог.
— Я что, тургеневская барышня? — ответил Голиков.
Но Аграфена и Павел не читали Тургенева и не сумели оценить грустный юмор.
Никитин помог другу встать. Тело снова начало повиноваться Голикову.
Никитин показал жестом плотнику, чтобы тот закрыл окно. Аграфена из комнаты вышла. Павел раздел Голикова, положил его на широкую лавку и принялся массировать. Он гладил другу голову надо лбом, растирал шею и грудь, руки и живот, спину и ноги, затем пощипывал и поколачивал, сам обливаясь потом. Наконец Голиков нормальным, звучным голосом сказал:
— Достаточно, Цыганок, я уже в порядке.
— Надеюсь, — ответил утомленный Пашка, вытирая лицо рукавом. — У нас в цирке знаешь когда такой массаж делали?.. Допустим, шел человек по канату и сорвался. Не разбился, но изрядно струхнул. Ему бы денька два погулять, а хозяин требует, чтобы выступил в следующем представлении, потому как уже всем известно, что канатоходец сорвался, и уже объявлено, что он будет выступать снова, и билеты раскуплены, и публика ждет, не сорвется ли он опять. И вот, чтобы к человеку возвратилась уверенность, придумали такой массаж. А вообще знаешь, тебе сейчас полезней всего было бы на кого-нибудь наорать. Или хочешь — побей меня. Тебе сразу станет легче. — И, выпятив грудь, Пашка замер перед Голиковым, ожидая удара.
Голиков посмотрел на преданное лицо друга с его смешными белесыми усиками и легонько шлепнул ладонью в выпяченную грудь.
Через час Аркадий Петрович сидел у себя в штабе. Он снял повязку, и только порез над бровью напоминал об утренних событиях. А посетители думали, что это след ночной схватки.
По просьбе Голикова Никитин привел Митьку. Тот с безучастным видом сел на предложенный ему стул. У него был совершенно потухший взгляд, какой бывает у обреченных больных.
— Когда ты вступил в банду? — спросил Голиков.
Митька приподнял веки, так же безразлично посмотрел на командира и снова уперся взглядом в пол перед собой.
Решив, что Митька не понял, о чем его спрашивают, Никитин повторил вопрос по-хакасски.
Митька, вяло шевеля губами, что-то ответил.
— Он говорит, что не уходил в лес к Соловьеву и никому худого не делал.
— Как же ты оказался с этими двоими?! — вспылил Голиков.
— Астанай пришел к нему домой, — переводил Никитин. — Которого ты застрелил, звали Мастер смерти. Ему убить человека — что зарезать овцу. Астанай сказал: «Покажи Мастеру смерти Голика — заберешь домой бабу».
