Голиков толкнул дверь и очутился в чистеньком предбаннике с выскобленным столом, на котором помаргивала коптилка и высился кувшин с квасом. Единственное окно было занавешено отстиранным домотканым половиком. У входа стояла Настя. Она была в том же длинном, до пят, сборчатом платье, что и ночью.
Еще не прошло и суток, как они расстались, а в Насте что-то переменилось. Она стала тоньше, выше ростом, смуглое лицо ее побледнело: в нем были и гнев, и тревога.
— Ты не ранен? — рванулась она к Голикову, как только он прикрыл за собой дверь. — Они с тобой ничего не сделали?
Настя неуловимо напомнила Аркадию Петровичу маму в тот день, когда он уезжал в армию и забежал в больницу попрощаться.
Настя протянула руки, то ли желая его обнять, то ли убедиться, что он цел.
Голиков взял ее протянутые руки в свои:
— Успокойся, со мной все в порядке.
Неожиданно оба покраснели. Настя села на лавку, Голиков — напротив на табурет.
— Ты не уезжала?
— Нет, я уехала, по дороге услышала стрельбу. Но мало ли теперь стреляют? А днем мне вдруг говорят: «Астанайка ночью убил Голика». Я как безумная помчалась обратно и всю дорогу думала: «За что мне такое горе: сначала Другуль убил отца, теперь Астанайка убил тебя?» И еще я думала: «Если он еще жив, я его спасу». И возле Форпоста узнала, что ты жив.
Рассказ Насти растрогал и раздосадовал Голикова. С этой девчонкой связывал он теперь свои надежды узнать, где штаб Соловьева. Но если она будет срываться всякий раз, когда пройдет слух, что его убили, то дело не сдвинется с места.
— Есть какие-нибудь новости? — спросил он хмуро.
— Везде говорят про то, что Астанайка пытался тебя убить. И еще про то, что ты не любишь хакасов. Отпустил русского, а мучаешь Митьку. Ты правда его мучаешь?
— Да не мучаю я его! Это Соловей с Астанаевым хотят меня поссорить с хакасами.
— Знаешь, у нас скоро будет праздник — тун-пайрам.
Голиков слышал о таком празднике. Его проводили в начале каждого лета, когда скот после зимы набирал силу и появлялись в избытке молоко, сметана, творог и другие продукты, которые делали из молока. Тун-пайрам — это праздник скотоводов.
— Ты умница, Настя, — сказал Голиков, о чем-то задумавшись.
Шифровка поступила в последнюю минуту: «План ваших действий одобряем».
— Шикарно! — сказал Никитин. — Я опасался, что Кажурин не позволит. Он последнее время осторожничает. Лишь бы теперь не помешал Соловей.
Никитин был в новом френче, отглаженных галифе и в начищенных до клинкового блеска сапогах, словно собирался на бал.
— Если Соловьев сорвет праздник, — ответил Голиков, — он обидит хакасов. А ему с хакасами нужно поссорить нас. Так что срывать праздник он не станет. А подстроить что-нибудь может.
Голиков тоже был в новом френче, новой папахе, и на нем скрипели новые ремни. Аркадий Петрович был гладко выбрит, но лицо его похудело, и выглядел он совершенным мальчишкой, несмотря на широкие плечи и высокий рост.
...Чоновский отряд приближался к громадной поляне у подножия зеленого холма. Впереди колонны ехали Голиков и Никитин. За ними двигалась черная лакированная карета на высоких рессорах и больших колесах. Окна кареты изнутри были задернуты занавесками. Колымагу нашли в Чебаках, в сарае Иваницкого, и наскоро отремонтировали.
На облучке с видом заправского ямщика сидел Мотыгин.
До поляны оставалось метров триста, когда Никитин подал знак, и отряд, который двигался верхом за каретой, запел.
Месяца полтора назад Голиков выпросил в Ужуре гармониста. И не мог этому нарадоваться. Каждый свободный час в отряде возникала «культработа». И еще Голиков заметил: если отряд ехал по деревне с песней, то жители меньше дичились, охотней вступали в разговоры и брали на постой.
И сейчас мужественная солдатская песня «Скажи-ка, дядя, ведь не даром Москва, спаленная пожаром, французу отдана», которую пела под гармонь полусотня хористов с могучими глотками, оповещала, что отряд едет принять участие в местном празднике.
На поляне стояли сотни юрт. Дымились костры. Паслись и ржали кони. Тут продавали, покупали, варили, угощали, спорили, сватали, обменивались новостями, набирались праздничных впечатлений.
Старуха с трубкой в зубах продавала, разложив на кошме, женские наряды — платья, платки, расшитые сапожки. Два средних лет хакаса, держа уздечку вздрагивающего от их крика коня, сердито спорили. Наверное, не могли сойтись в цене.
Со всех сторон от котлов неслись одуряющие запахи мясного варева. После неближней дороги они будили нешуточный аппетит. И Голиков мысленно похвалил начхоза за предусмотрительность: тот выдал каждому бойцу перед отъездом по караваю хлеба и по нескольку длинных полос мяса, закопченного по хакасскому рецепту. Оно было вкусным и не портилось в дороге.
Неподалеку от белого шатра публика окружила двух борцов.
— Курес, — пояснил Никитин, — национальная борьба.
Состязались молодые парни: один в желтой, другой в малиновой рубашках, перепоясанных кушаками. Оба явились на состязание в новых сапогах с вышивкой.
