Голиков не испытывал терпение собравшихся. Он приступал к главной части своей необычной миссии. И ему не положено было суетиться. Голиков представлял в шатре не только Ужур и Красноярск, но и Москву, которая не могла больше ждать, когда угаснет этот очаг гражданской войны. Очень многое сейчас зависело от него, Голикова. Он трижды сегодня не позволил подставить ему ножку, не дал вспыхнуть подготовленному скандалу и, похоже, расположил в свою пользу некоторых стариков. Это важно. Ведь Соловьев объявил себя защитником хакасов. Среди этих молчаливых старцев были тайные сторонники Соловьева и тайные приятели Астанаева. Но были и такие, которые устали от многолетнего повсеместного горя и постоянного страха за своих близких. Никто не мог с уверенностью сказать, что Соловьев не ворвется со своей братией к нему в дом, не прикажет зарезать барана и не заберет коней. А ведь Астанаев забрал у Митьки жену. Забирал он и дочерей, и невесток.
Большинство стариков было готово перестать помогать Соловьеву, если бы они меньше боялись Голикова, о котором тоже ходило немало зловещих слухов.
Аркадий Петрович поднялся, взяв стакан.
— Хотя я лишен возможности оценить достоинства этого вина (Никитин перевел, старики заулыбались)... я хочу предложить тост... Пусть на вашей прекрасной земле воцарится покой, а в каждый дом войдут радость, счастье и полный достаток.
В шатре благодарно зашумели. Старики тут же выпили. Голиков во избежание возможных пререканий смочил для приличия губы. Их ожгло вином, напиток был крепкий. Но Голиков не спешил опуститься на кошму.
— Сегодня у вас большой праздник, — сказал он. — По нашему обычаю на праздник к друзьям не принято ездить с пустыми руками. Поэтому я приглашаю вас всех выйти ненадолго из шатра.
Лица стариков стали неприязненными и надменными, словно их разом оскорбили. В глазах Кульбистеева появилось откровенное злорадство, а шаман улыбался: ему давно уже не было так весело, как на обеде с этим Голиком.
И Никитин с опозданием понял, что они с Аркадием дали маху.
«Мог подарок принести, мог приказать своим солдатам... — ловил он обрывки того, о чем переговаривались старики. — Кто здесь гость, а кто хозяин?»
— Даже капитан-исправник уважал старейшин... — громко и возмущенно произнес Кульбистеев и под острым, клинковым взглядом Наир-аги осекся.
— У тебя короткая память, Артык, — прервал его Наир-ага по-хакасски. Он тоже был уязвлен бестактностью мальчишки- командира, но не хотел усложнять с ним и без того непростые отношения. — Ты забыл, как пьяный капитан-исправник тыкал твоего отца лицом в свежий конский навоз, потому что ему не понравился конь, которого он получил в подарок. — И повернулся ко всем присутствующим: — Почтенные гости, невежливо отказываться от подарка, который всем нам приготовил Голик- ага. Прошу вас на минуту выйти из шатра.
Никитин шепотом перевел. Голиков вынул из кармана френча белоснежный платок и вытер лицо, на котором проступили бисеринки пота: мудрый старик его здорово выручил.
А Наир-ага взял Голикова под руку и вышел из шатра. Остальные последовали его примеру, но остановились возле самого входа, всем видом показывая, что через минуту-другую вернутся обратно. На то, что Голиков приготовил подарок каждому из них, они не рассчитывали. Начальство само любило подарки и с пустыми руками никогда не уезжало.
Люди на поляне, завидев старейшин, которые чего-то ожидали, оставили все прочие занятия и поспешили к шатру. Собралась большая толпа. Старики начали проявлять нетерпение.
Голиков шепнул:
— Цыганок, пора.
И Пашка не придумал ничего умнее, как, заложив два пальца в рот, по-разбойничьи свистнуть. Многие старики зажали уши. Кульбистеев опять злорадно и громко засмеялся.
Голиков чувствовал, как у него от стыда пылают уши, но по неровной сухой дороге уже задребезжали высокие колеса и разболтанные рессоры. И допотопная карета с Мотыгиным на облучке, сопровождаемая эскортом из шести всадников, лихо развернулась и замерла возле шатра, дверцей к входу.
Никитин виновато посмотрел на друга, но Голиков снова стоял с непроницаемым лицом. Коль скоро подкатила коляска, можно было еще немного обождать, потому что публика бежала теперь с самых отдаленных уголков поляны.
Голиков поднял руку в знак того, что просит тишины.
— Товарищи и граждане, — сказал он. — Во всей России уже установлен мир, и только в Хакасии еще продолжается гражданская война. (Никитин перевел.) Соловьев говорит, что будто бы он сражается за счастье хакасов. Нынче нам открывается возможность это проверить.
Аркадий Петрович приблизился к карете, потянул на себя лакированную дверцу с гербом. Из кареты, щурясь от яркого солнца, вышел Митька-хакас. Он был в чистой цветастой рубашке, в пиджаке, отглаженном Аграфеной, и в сапогах, которые Митька чистил сам. Он был побрит, пострижен, лицо округлилось, потому что, пока он сидел под арестом, его каждый день кормили из солдатского котла. И лишь глаза его тревожно смотрели на одного только Голикова.
