На ровной площадке ломкой пестрой линией стояло великое множество девушек. Видимо, пока шел спор у шатра, по тайному приказу старейшин сюда собрали всех еще не засватанных невест. Многие из них прибыли из далекой глухомани с робкой надеждой встретить суженого. Тут были девушки уже не первой молодости, то есть двадцати и более лет. Их женихи погибли в отрядах красных или в полках Колчака или до сих пор служили у Соловьева, откуда им уже не было дороги к свадебному пиру и к новой юрте для новобрачных. Тут были и совсем еще молоденькие девочки, которых родители поспешили вывести «в свет».
Воздух леса и беспредельных степей, чистый, без примесей хлеб, молоко необъезженных кобылиц, овечий и козий сыр, повседневная работа, а кроме того, волнения радостного ожидания сделали лица девушек нежными, розовыми и на подбор красивыми. Жизненные силы, соки женственности и материнства переполняли каждую из них. А неизбывное свободное время, особенно зимой и по вечерам, позволило каждой приехать в ярком, пестром, витиевато-искусном наряде. Все, что было надето на девушках, было выкрашено, скроено, вышито собственными руками. По тому, во что девушка обута и одета, можно было судить о ее мастерстве и прилежании. Наметанному глазу наряд мог многое сказать о характере невесты, ее склонностях и даже о семье, где она воспитывалась.
— Внимательно смотри, — велел Голикову Наир-ага, — и запоминай, которая тебе больше понравится. Если выберешь — менять нельзя.
Но Голиков уже не слышал этих слов. На него смотрели сотни глаз, смотрели с любопытством, неприязнью, удивлением, восхищением, робостью и надеждой. Он физически ощущал на себе эти взгляды. Сначала они касались его лица подобно легкому движению воздуха, а потом вдруг стали затруднять каждый шаг, будто навстречу ему дул сильный, тугой ветер.
Неудобно и больно вцепясь в запястье Голикова своей сильной, далеко не стариковской рукой, Наир-ага тащил командира за собой к пугающей, ослепляющей красками нарядов, румянцем щек, выражением лиц, блеском испуганных, смущенных глаз девичьей шеренге.
Еще издали Голиков заметил дородную девушку. По мере того как Голиков с Наир-агой приближались к ней, она все нетерпеливей смотрела на них, словно Голиков был дорогим ей человеком, которого она давно ждала.
Поравнявшись с девушкой, Голиков невольно замедлил шаг, что сразу заметил старик.
— Она тебе понравилась? Ее зовут Айман. За ней дают богатое приданое. Но ты еще не видел остальных.
Голиков покраснел, и гримаса досады исказила его лицо. Его провели. Он попал в силок и от каждого невольного движения все сильнее запутывался. Отпустив Митьку, не надо было оставаться, не надо было брать коня, не надо было соглашаться на эти нелепые смотрины. Вскочи он вовремя на своего Голубка, старики бы обиделись просто за то, что он плохо воспитан. А чем закончится нелепое сватовство, невозможно даже предположить.
— Ты зачем нагнул голову? — услышал Голиков голос Наир-аги. — Ты давай смотри внимательно. Хочешь, начнем сначала?
— Нет.
Голиков поднял глаза и увидел девочку лет тринадцати. Все на ней было, как у других, но заметно победнее. И на происходящее она смотрела веселыми простодушными глазами на детском лице с милыми ямочками на щеках. И снова по сердцу Голикова полоснула жалость. За худыми, еще не развитыми плечами этой девчушки он увидел нужду целой семьи, которая надеялась поправить, положение, получив калым. Но кто в нынешней ситуации согласился бы взять ее замуж, если она не могла быть еще ни матерью, ни выносливой поденщицей?
И снова старик спросил:
— Эта?.. Ее зовут Пахта. Она старшая дочь в семье. Отца ее повесил Колчак.
Голиков отрицательно мотнул головой и прибавил шагу. Он не мог видеть выставленного на продажу ребенка.
«Да, много останется проблем, — думал Голиков, — когда мы покончим с Соловьевым».
Наир-ага вел его дальше. То, что Голиков сначала замедлил шаг возле перезрелой Айман, а потом задержался на миг возле пичужки Пахты, не позволяло понять, какая девушка могла бы ему больше понравиться. А если Голик в самом деле готов взять жену из богатой семьи? Большой начальник не должен жить в бедности. Но старику уже было очевидно, что восемнадцатилетний командир, который не курил табак, не пил вина, каждую ночь сам дважды проверял караулы, то есть очень мало спал, и собственноручно застрелил Мастера смерти, все же не из камня. Молодость, думал старик, должна взять свое...
Зрители, которые поначалу держались в стороне, теперь осмелели и окружили Голикова и Наир-агу. Толпа была возбуждена необычностью происходящего и громко, вслух обсуждала достоинства невест: возраст, складность фигуры, красоту лица, искусность наряда. Иные девушки, смущенные такой бесцеремонностью, отворачивались или закрывались широкими, узорчатыми рукавами.
— Ну что, никто не нравится? — нетерпеливо спрашивал старик.
