— Это Дмитрий Азарханович Ульчугачев, — представил его Аркадий Петрович, хотя многие знали Митьку. — Соловьев забрал в лес его жену Найхо, пообещав, что вернет, если Дмитрий поможет убить Голикова.
Толпа удивленно зашелестела. Что Голик арестовал Митьку, об этом было известно во всех аалах. А что Митька пытался убить Голика, большинство слышало впервые.
— В любой стране, при любом правительстве, если один человек пытался убить другого, его ждет суровое наказание, — продолжал Голиков.
Толпа, оробев, стала подаваться назад, расширяя круг. Что ждет человека, если он пытался убить начальника, здесь хорошо знали. Кульбистеев от восторга поглаживал себя по животу: устроить суд на празднике, которого не было три года, — до этого надо было додуматься! Старики стояли с непроницаемыми, хмурыми лицами. Положение обязывало их проявить выдержку до трагического завершения тягостной церемонии. Этот Голик с его простодушной улыбкой и замечательным аппетитом — большой и опасный шутник, если приготовил такой подарок.
— Именем Советской власти, — произнес Аркадий Петрович громким голосом, — как начальник второго боевого района... — Голиков остановился, чтобы Никитин перевел. На поле повисла зловещая тишина. — Я признаю Дмитрия Азархановича Ульчугачева, 34 лет, который участвовал в покушении на убийство по принуждению, невиновным. И отпускаю Ульчугачева на свободу!
Толпа встрепенулась, но Голиков поднял руку в знак того, что он еще сказал не все:
— Я предлагаю Соловьеву последовать нашему примеру и отпустить на волю Найхо Ульчугачеву и других заложников. Дмитрий Азарханович, вы свободны. Паша, растолкуй ему.
Кто знает, о чем думал Митька, когда его везли в душной карете с закрытыми окнами? Скорей всего, он мало рассчитывал на что-нибудь хорошее. А Голиков его заранее ни о чем не предупреждал. Командир и сам еще не знал, как сложится обстановка на празднике. Отпускать же Митьку просто так тоже был не резон. Неправильно понятое великодушие могло быть истолковано как проявление слабости.
На Митькином сумрачном лице с плотно сомкнутыми тонкими губами скользнула радость, которая тут же сменилась обидой и недоверием: его слишком часто обманывали последнее время. Наблюдательный и мудрый Наир-ага произнес несколько слов. Митька вздрогнул, будто его кольнули. Лицо покрылось красными пятнами, рот открылся, и он заплакал. Но плач его заглушили радостные возгласы. Люди кинулись к Митьке, окружили коляску, многие полезли на колымагу. Она затрещала, осела набок. Мотыгин закричал, соскочил с облучка, но рыдван был уже безнадежно разрушен.
И вдруг сквозь шум, треск и крики из глубины толпы донеслось:
— Ада!.. Ада!..
Неистовый голос ребенка словно разрезал людскую массу — и возле коляски появился Гаврюшка. Он кинулся к отцу и так цепко обнял его, точно Митьку собирались снова увозить, а Гаврюшка решил, что ни за что не отдаст.
Женщины заплакали. У мужчин скривились лица, будто их разом накормили клюквой. За неимением платков они стали вытирать глаза рукавами праздничных, многократно прошитых у плеча рубашек. Даже начальник 2-го боевого района по борьбе с бандитизмом товарищ А. П. Голиков внезапно отвернулся и заинтересовался колесами разломленной и ни на что больше не годной кареты. Но некоторым показалось, что солнце слишком ярко блестит на ресницах молодого командира. И когда Голиков уже выяснил, что правое переднее колесо недостаточно смазано дегтем, его сильно толкнули в бок.
Командир обернулся. Перед ним стоял Гаврюшка. В его сияющих глазах было столько счастья, что только ради этого стоило пройти через сомнения и терзания минувшей ночи.
— Голик, — сказал Гаврюшка, — ты не сволочь, не сволочь... — И он снова кинулся к отцу.
Митьку с Гаврюшкой увели кормить и поить. Народ стал расходиться. Главное дело было закончено. Помня, сколько за утро они с Пашкой допустили промахов, Голиков посчитал за благо поскорей убраться восвояси. Но старики уже не спешили обратно в шатер. Наоборот, они о чем-то энергично спорили. Шаман, загадочно улыбаясь, слушал, а Кульбистеев был расстроен.
Голиков знал, что каждый из стариков ведет точный счет его с Соловьевым побед и поражений. Сорвалось ночное покушение в доме Аграфены — очко в пользу Голикова. Соловьев тут же заявил, что Голиков истязает Митьку, — три очка в пользу «императора тайги». Но вот Голиков отпустил целого и невредимого Митьку. Завтра об этом будет знать вся Хакасия — пять очков в пользу Голикова.
Теперь начбоерайона бросил вызов «императору тайги». Примет ли его Соловьев? Отпустит ли Митькину жену? Если отпустит, счет сравняется, но ответ следовало ждать через два- три дня.
Аркадий Петрович подошел к Никитину:
— Едем домой, Цыганок.
— Старики что-то затевают, — одними губами ответил Пашка. — Не пойму что. Только слышу: «Голик, Голик!»
— А знаешь, это уже неважно. Поехали.
Голиков приблизился к старикам:
— Уважаемый Наир-ага! Уважаемые старейшины! Спасибо за гостеприимство и угощение. Нам пора домой.
Никитин перевел. Наир-ага искренне огорчился, а в глазах Кульбистеева мелькнул испуг.
