Голиков молчал. Было стыдно перед девушками и бойцами, что он участвует в таких смотринах, но нелепое положение, в которое он попал, не позволяло ему повернуться и уйти. Любое его движение и жест получали свое немедленное истолкование. Это подтвердил и Никитин, который с трудом пробрался сквозь скопление народа.
— Аркаша, народ обижается, что ты так быстро идешь и невнимательно рассматриваешь невест. Говорят, что тебе вообще не нравятся хакасские девушки. А некоторые считают, что «Голик сначала посмотрит всех сразу, а потом обойдет второй раз и уже внимательнее рассмотрит тех, которые красивее и лучше одеты».
— Не уходи! — попросил Голиков.
Павел пошел рядом.
— Уже заключают пари, что ты без невесты не уйдешь. Такого количества красавиц давно не было на праздниках.
К Голикову приблизился хакас лет сорока в пиджаке, под которым была новая гимнастерка. В лице его было что-то лакейское, вызывающее брезгливость. Он стал громко говорить, но Наир-ага его тут же прогнал.
— Что он хотел сказать? — обернулся Голиков к Никитину.
— Что-то о невесте, которую он желал порекомендовать. За нее не пришлось бы платить калым: богатые родители.
— Что они меня все принимают за нищего?! — взорвался Аркадий Петрович. — Скажи этому свату: понадобится — заплатим и калым!
Пашка сгоряча перевел. Ответ Голикова, как важнейшая новость, мгновенно разлетелся по громадному полю. Хитрый Наир-ага прикрыл веки, чтобы этот мальчишка не заметил в его зрачках радости: «Крепкий орешек, но не камень, не камень».
Аркадий Петрович все же перехватил этот взгляд и понял, что запутался в силке больше, нежели предполагал. А тут еще совсем рядом зачем-то появился шаман. И Голиков решил, что больше ни словом, ни поворотом головы не выкажет своего отношения к происходящему, не то Наир-ага под крики толпы велит шаману окрутить его тут, прямо в поле, на какой-нибудь девице со стадом овец в придачу. Объясняй потом в штабе, что Наир-ага неправильно истолковал взмах твоих ресниц.
Голиков читал в одной книге про не слишком умного дипломата, который нелепой фразой провалил миссию, с которой его послали. И сейчас на этом празднике решалось многое — для него, начальника боевого района, и для тех, кто здесь собрался. И Аркадий Петрович снова стал быстро все просчитывать.
«Я отпустил Митьку — они решили подарить в благодарность коня. Вроде так полагается по ихнему обычаю. Но когда я принял от них коня, это заронило у них надежду, что я могу принять и что-то еще. Тогда, возможно, у Кульбистеева и возник план подарить мне жену. А вполне вероятно, что план был разработан в штабе Соловьева. Если это так (а как проверить?), мне нужно не просто выпутаться. Мне нужно, чтобы «император тайги»...»
— А эта девушка тебе не нравится? — спросил, улыбаясь, старик.
Перед ними в голубом платье стояла та самая девушка с умненьким, большеротым лицом, которая бесшумно и проворно разносила еду в шатре. Неизвестно, когда она успела переодеться. Такая же голубая шапочка покрывала ее волосы, заплетенные в тугие косички.
— Это моя любимая внучка, Саяна.
— Я обратил внимание на Саяну еще во время обеда, — ответил Голиков. Толпа замерла: похоже, начальник сделал свой выбор. — Она замечательно принимала гостей. (Саяна, которая, видимо, тоже понимала по-русски, зарделась.) Она будет хорошей хозяйкой.
И он двинулся дальше. По разочарованным возгласам в публике Голиков догадался, что от такой невесты ему не следовало отказываться. Да и на улыбчивом личике самой Саяны он заметил растерянность и даже легкую обиду. Скорей бы все это закончилось!
Атмосфера ожидания, азарта и надежд среди зрителей становилась все напряженней. Росло убеждение, что командир без избранницы с праздника не уедет. Точнее, не сможет уехать. Этой убежденности способствовала и неудачная фраза Голикова: если понадобится, он заплатит и калым.
Тем временем мысль: стоит лишь протянуть руку, и любая из этих девчушек, пунцовая от смущения и гордости, что выбор остановился на ней, сядет, не подымая глаз, на коня и поедет делить с ним нелегкую судьбу солдата — начала кружить голову и самому начальнику боевого района.
Память напомнила ему, что истории хорошо известны случаи, когда браки заключались по государственным соображениям. И даже строгая церковь в таких случаях нередко шла навстречу, расторгая обременительные брачные союзы.
От усталости Голиков утратил на время контроль над собой и подумал, что, наверное, было бы славно проснуться утром в чистой юрте и чтобы большеротое, улыбающееся создание в голубом сначала бы подало студеной воды умыться, а потом накормило и напоило бы перед уходом на службу парным коровьим, овечьим, козьим или кобыльим молоком, напевая при этом что-нибудь на своем, пока ему непонятном языке.
«Как же я ее пойму? — озабоченно подумал Голиков. И сам себя успокоил: — Выучу хакасский. Выучил же Цыганок. Надеюсь, что произношение там не такое трудное, как во французском». С французским произношением Голиков справиться не смог.
