На репетициях, которые Аркадий Петрович устраивал почти каждый вечер, он учил с голоса произносить грибоедовский стих, показывал, как двигаться, кланяться, вставать на колени и кому с какой стороны выходить. В понятливости исполнителям отказать было нельзя, а неуклюжесть исчезала медленно.
Однажды ночью после репетиции Аркадий Петрович возвращался домой. Его сопровождал боец с винтовкой. Голиков стеснялся, что его охраняют, особенно было неловко перед девчонками-«актрысками» (так их называла Аграфена).
Идя домой, слыша, как в трех шагах от него шлепает по лужам боец Масловский, Аркадий Петрович вспомнил, что давно не получал известий от близких. Не писали сестры из Арзамаса. Не писала мать из Пржевальска. Ближе всех находился отец, но и он что-то замолчал...
Впрочем, могло быть и так, что все они послали кучу писем, но почту перехватил Соловьев. Голикова передернуло, когда он представил, что Соловьев сидит в своей берлоге и вслух читает письмо отца с вопросами о том, хорошо ли он, Аркадий, питается, не болеет ли, удается ли ему полноценно отдыхать. «Ты ведь еще растешь, — любил повторять отец, — и спать тебе нужно никак не меньше восьми часов».
С этими мыслями Аркадий Петрович дошел до ворот Аграфениного дома, пожал руку Масловскому, испытывая неловкость, что часовой будет торчать на улице, а он, Голиков, преспокойно спать, толкнул калитку и направился по узким деревянным мосткам к высокому крыльцу с балюстрадой.
Здесь он каждый раз вспоминал, что бандиты отравили соседского Шурика, который всегда приветливо повизгивал, всовывая морду в щели забора, когда бы Аркадий Петрович ни возвратился домой. И Голиков частенько приносил ему кость, завернутую в лопух или кусок газеты.
Соседка Раиса Федоровна никак не могла завести новую собаку. Голиков предлагал ей уже нескольких щенков — ни один не понравился.
Аркадий Петрович остановился возле крыльца соскоблить прилипшую к подошве грязь. Внезапно от сарая, где Аграфена держала дрова, к крыльцу метнулась тень.
В тысячные доли секунды, пока Голиков выхватил пистолет и сдернул предохранитель взведенного затвора, Аркадию Петровичу вспомнилось предупреждение Пашки: «Ты думаешь, у Соловьева только один Мастер смерти?» И прежде чем нажать спуск, Аркадий Петрович машинально крикнул:
— Стой!
Требование прозвучало скорее испуганно, чем грозно. Брякнула щеколда калитки — на звук голоса рванулся стремительный Масловский.
— Голик, это я! — И лохматая, давно не стриженная голова с разбегу ткнулась Аркадию Петровичу в бок.
— Гаврюшка, ах, чтоб тебя! — то ли зло, то ли с облегчением вскрикнул Аркадий Петрович. — Ты что тут делаешь?
— Жду тебя.
— Товарищ Масловский, все в порядке, — сказал Голиков часовому.
Масловский направился к калитке, а на крыльцо уже выбежала Аграфена, в ночной рубашке и с охотничьей двустволкой.
— Аркаша, что случилось?
— Ничего. У нас гость.
— Господи, когда все это кончится? — с тоской произнесла Аграфена.
Было только непонятно, что она имеет в виду: затянувшуюся войну с одним близким знакомым или ночные приключения своего квартиранта.
Голиков сбросил в передней грязные сапоги, прошел в среднюю комнату, где теперь жила Аграфена, прибавил огня в лампе на столе.
Аграфена тем временем накинула на себя старенькое пальто, сунула куда-то ружье и велела мальчику:
— Проходи!
Мальчик неуверенно перешагнул через порог. На Гаврюшке была синяя, в белый горошек рубашка, короткие, но залатанные штаны. Босые ноги были черными от грязи. Оставалось немытым и его округлое лицо с узкими глазками, носом картошкой и маленьким ртом. Ребенок выглядел совершенно запущенным.
— Покорми нас, — попросил хозяйку Голиков. Он вспомнил, что с утра ничего не ел.
— Давай сперва помоем мальчишку, — предложила Аграфена. — У меня, кажись, еще осталась в чугуне вода. А то такого ни за стол посадить, ни спать уложить...
Аграфена внесла в комнату долбленое корыто, бадью с колодезной водой, вынула из печки ведерный чугун, от которого шел пар.
— Раздевайся, дядя Аркадий тебя помоет, — сказала Аграфена.
Гаврюшка, стесняясь, разделся, бросив на пол штаны и рубаху, безропотно встал в корыто. Аркадий Петрович окатил его из ковшика не слишком горячей водой, намылил и начал осторожно тереть мочалкой, как это делал в детстве отец. От мочалки и пахнущего дегтем мыла тело Гаврюшки начало светлеть. Зато вода в корыте сделалась черной, как сажа.
Когда мытье было закончено, Аграфена принесла полотенце, рубаху и подштанники своего невесть куда исчезнувшего мужа. Все было велико, пришлось подворачивать штанины и заворачивать рукава. Некрасивое лицо Гаврюшки порозовело, сделалось симпатичным, только оставалось печальным.
— Теперь поешьте, — предложила Аграфена, — а я посплю в Пашиной комнате. Что-то я нынче притомилась.
Стол был накрыт.
Голиков налил молока, положил на кусок хлеба ломтик холодного мяса и протянул Гаврюшке. Такой же бутерброд сделал себе. Гаврюшка залпом выпил молоко и откусил кусок мяса с хлебом. Зубы у него были, как у гусенка, вогнуты внутрь.
— Все. Идем спать, — сказал Голиков, когда они поели. Глаза у него просто закрывались.
