— Нет, — ответил Гаврюшка.
— Я умираю хочу спать.
— Я скажу тебе, что велел отец.
— Ладно, говори. Только побыстрей.
— Астанай убил мамку. — И Гаврюшка заплакал.
— Когда?! После праздника?
— Давно. Только Астанай говорил, что она живая и что отец должен ему помогать.
Голиков не знал, что ответить. Он порою терялся от своего бессилия.
— Помнишь, зимой Соловей хотел отобрать у тебя хлеб, а ты его перехитрил? Соловей подумал, что ты знаешь, где его главный штаб, и велел Астанаю оттуда всех забрать. Там была мамка и другие женщины с ребенками. Мужики побежали быстро, а женщины быстро бежать не могли. А мамка помогала женщине, у которой было двое детей. Тогда Астанай и еще один — его звали Мастер смерти — закололи их всех ножами.
Гаврюшка снова заплакал. Мастер смерти был мертв. Пуля настигла его здесь, в Аграфенином доме. Но Гаврюшкиному горю это помочь не могло.
— Откуда отец все узнал?
— Пришла одна тетка. Ее тоже закололи, но она осталась живая и пряталась. А теперь говорит: «Я скоро помру. Я кашляю кровью».
— Штаб, где была мамка, теперь пустой?
— Нет, Соловей в него вернулся.
— И женщина знает, где он?
— Отец знает.
— Отец говорил, что ничего не знает.
— Он боялся, что Астанай убьет мамку. Теперь отец ничего не боится. Он хочет тебя отвести, чтобы ты поймал Астаная и Соловья.
Голиков налил мальчику еще молока и придвинул блюдечко с сотовым медом. Надо было подумать. Но Гаврюшка сейчас уже не хотел ни меда, ни молока и смотрел на Голикова.
Аркадий Петрович любил мальчишку и презирал его отца. Жизнь приучила Голикова опасаться слабых людей. В слабом человеке нет стержня, который определяет характер. Слабый становится хорошим или плохим в зависимости от обстоятельств. Митьку драматические обстоятельства сломали сразу.
Голиков не был злопамятен. В нем не было желания отплатить Митьке за то, что он согласился участвовать в покушении, но иметь с ним дело Аркадий Петрович не хотел.
«А что было бы, — подумал Голиков, — если бы для Митьки все обернулось самым счастливым образом? Если бы его, Голикова, удалось убить, а Найхо осталась жива и в награду Митьке ее бы отпустили домой? Как бы к ней отнесся Митька, помня, через что она прошла в лагере Соловьева? И как бы отнеслась к Митьке Найхо, узнав, что из-за нее он стал убийцей? И что бы думал о них обоих Гаврюшка? Кем бы он вырос, жалея и презирая родителей?.. А как бы поступил на Митькином месте ты?» — спросил себя Голиков и тоже не нашел ответа.
А Гаврюшка ждал.
— Отец сказал, что будет тебе служить, как преданный пес.
— Почему он сам не пришел?
— Он сказал: «Голик на меня злой, Паша на меня злой, потому что я им врал». И еще: «Если Астанай увидит, что я иду к Голику, он меня убьет, а я хочу показать дорогу». И еще отец сказал: «Я не боюсь уйти к мертвым духам, но сначала я хочу увидеть мертвым Астаная».
— А тебя по дороге никто не видел?
— Я пришел с реки, когда было темно.
— Хорошо, иди спать. Утром я дам тебе ответ.
Аркадий Петрович уложил Гаврюшку на свою постель и вернулся в среднюю комнату. Он сел за стол, думая о судьбе, которая выпала Гаврюшке. Он потерял мать, мог остаться без отца. И вот явился связным, чтобы сообщить о смертельно опасном предложении отца. Если, конечно, это предложение — не ловушка Соловьева, чего мальчик, скорей всего, знать не может.
Еще Голиков подумал: «Соловьев забрал в тайгу свою жену- хакаску и детей, забрал и старика отца. Значит, своими близкими он дорожит. По какому же праву он терзает чужие семьи?»
Голиков спустился к часовому и послал его в штаб за Никитиным. В ожидании друга вздул самовар и достал со дна чемодана пачку китайского чая, подаренную в Иркутске отцом. Он берег эту пачку и заваривал чай лишь тогда, когда очень хотел спать, а нужно было работать и требовалась ясная голова.
Пришел Никитин.
— Не верю я этому Митьке, — сказал он, выслушав Голикова.
— Извини, что напоминаю: когда в Торжке начальник контрразведки белых обесчестил твою невесту Олю, ты тоже потерял голову и собирался его застрелить прямо на улице. Хорошо, что тебя перехватили подпольщики и предложили этого штабс-капитана Котова не убивать, а поймать.
— Конечно, я тогда был свихнутый, — шепотом ответил Никитин, — но убить собирался Котова, а не подпольщиков. А Митька, у которого жену увел Астанаев, убивать пришел тебя.
— А если Митька уже осатанел от подлостей Астанаева?
— А если это снова игры Астанаева, который обещал Митьке, что теперь обязательно отпустит жену, если Митька поможет тебя поймать? Ведь платят не за провалы, а за удачи.
Голиков налил из самовара чаю Пашке и себе. Никитин стал жадно пить, а Голиков, взяв кружку, начал ходить из угла в угол.
— Ты помнишь, — сказал Голиков, — месяц назад лесозаготовители нашли в тайге останки нескольких женщин и детей?
— И ты поэтому считаешь, что Митька не врет? Но как ты докажешь, что это были женщины из лагеря Соловьева? Это первое. Кто теперь докажет, что там была и мать Гаврюшки? Это второе. А что, если Астанаев воспользовался этой страшной находкой, чтобы сочинить для тебя чувствительную сказочку? Это третье.
