Митька еще робел перед Голиковым, но в нем ощущались решимость и деловитость, которые приходят к отчаявшимся людям, когда они принимают самое важное в своей жизни решение.
— Где стоят часовые?
— Соловей думает: его штаб никто не найдет. Часовой только возле дома Соловья, — перевел Гаврюшка.
— Соловьев там?!
— Вчера был там. Я встретил знакомого хакаса. Он жаловался: «Три дня хозяин пьет. Скучает сильно».
— Ты его спрашивал про Соловьева? — насторожился Голиков.
— Нет. Он сам сказал. Он тоже был сильно пьяный. Соловей послал искать араку: «Не принесешь — убью». А теперь араку брать негде. Коров мало.
Странное дело... В каждом слове Митьки Аркадий Петрович улавливал второй, настораживающий смысл. Известие, что Соловьев в лагере, могло быть простодушной приманкой.
«Что ж, попытаем счастья», — не очень-то бодро подумал Аркадий Петрович. А вслух произнес:
— Гаврюш, передай отцу, я на него крепко рассчитываю.
Мальчик, повеселев, перевел. Митька молча кивнул. Он вдруг обрел достоинство и внутреннее спокойствие. И Голиков впервые заметил, что Митька начинает ему нравиться.
Аркадий Петрович повернулся к Евстигнееву, который его сопровождал. Это был молодой розоволицый парень с соломенными, мелко вьющимися волосами, они выбивались из-под фуражки.
— Передай Совину и Ткаченко, чтобы шли сюда.
Когда вся группа собралась возле командира, Митька шепотом наставительно что-то внушал Гаврюшке. Голиков подумал, что хотел бы знать, о чем беседуют отец с сыном.
— Дмитрий, — прервал их беседу Аркадий Петрович. — Это Степа и Коля. Они будут тебя охранять.
Митька снова с достоинством кивнул и произнес несколько слов.
— Отец просит ружье, — сказал Гаврюшка. — Свое он нарочно оставил дома.
— Передай отцу: мне нужно, чтобы он только показал нам дорогу.
— Отец велит, чтобы коней ты оставил здесь.
— Когда я соберу всех бойцов, я так и сделаю.
«Что ж, начнем», — подумал Голиков.
Через сорок минут все бойцы были в сборе. Подошла и группа Никитина. В распоряжении Голикова оказалось тридцать восемь штыков при трех пулеметах. Двоих бойцов Аркадий Петрович оставил охранять лошадей. Мальчишку он тоже хотел поручить заботам коноводов, но Гаврюшка заупрямился. Тогда Голиков взял с него слово: как только начнется стрельба, Гаврюшка спрячется за любое дерево и будет лежать.
Впереди отряда, в сопровождении Коли и Степы, шел Митька. Он был немного косолап, но двигался легко, уже не задевая ветвей и не хрустя валежником.
Отряд продвигался медленно, со всеми предосторожностями более двух часов. Необходимость следить за каждым движением, чтобы не производить шума, утомила людей. Но никаких признаков бандитского лагеря пока что не было.
— Аркадий, нужно сделать привал, — сказал Никитин. И, понизив голос: — Не худо бы выяснить, не темнит ли наш проводник.
— Привал! — объявил Голиков.
Красноармейцы опустились на землю, кто где стоял. Не захотел отдыхать только Митька. От солидной степенности не осталось и следа. Лицо — это было видно даже в темноте — у него блестело от пота.
Митька зашептал.
— Он говорит, что лагерь совсем близко, — перевел Никитин, — но в темноте его найти трудней. Просит, чтобы мы подождали, а он его поищет.
Просьба Голикову не понравилась, но он представил, как сам что-нибудь ищет, а сорок человек дышат ему в затылок, и сказал:
— Паша, возьми Степу и Колю, и отправляйтесь вместе.
— Я с отцом! — заявил Гаврюшка.
— Нечего отцу мешать! — осадил его Аркадий Петрович, думая о том, что ему будет спокойней, если Гаврюшка останется.
И хотя по многим расчетам выходило, что Митьке с Соловьевым не по пути, Аркадия Петровича встревожило, что проводник, местный уроженец, который должен свободно ориентироваться в лесу, до сих пор не нашел лагерь.
Митька и его сопровождение растворились между деревьями. Голиков сидел на земле, ловя взгляды бойцов. Красноармейцы догадывались: командир встревожен.
В кустарнике зашуршало. На поляну выскочил Степа Евстигнеев:
— Товарищ командир... — Он задыхался. — Никитин велел передать, что проводник пропал. Как сквозь землю.
— А вы с Колькой где были?!
— Шли рядом. А хакас куда-то подсунулся. Мы подумали: подземный ход... Разве в темноте найдешь...
— Не убежал отец! — заплакал Гаврюшка. — Он врет. Они его убили...
— Замолчи! — оборвал мальчика Голиков.
Он не знал, что делать.
«Вряд ли Митька бросил бы Гаврюшку, — думал Голиков. — И если бы с самого начала собирался заманить нас в ловушку, то не взял бы его с собой. — Но эту мысль перебил простенький довод: — А если Гаврюшка увязался сам?» И вспомнилось, как Митька в чем-то убеждал сына, перед тем как они тронулись на поиски лагеря, а тот не соглашался. И еще: «Митька может понадеяться, что мы не воюем с детьми. Или на то, что меня убьют».
— Степа, возьми Гаврюшку за руку и не выпускай. Что бы ни случилось! — велел Голиков.
Мальчишку надо было уберечь, вывести из леса невредимым и живым. Упаси бог, если что случится с ребенком. Банда в своей изобретательности обернет и это себе на пользу.
— Занять круговую оборону! — приказал Голиков.
А голова как бы сама просчитывала варианты:
