Заметив со своего наблюдательного пункта одного человека, Совин должен был дернуть спущенную вниз веревку один раз. А заметив много народа, много раз — на тот случай, если бы Митька привел с собой людей Соловьева. Тогда по приказу с земли Совин должен был открыть по ним огонь.
Второму пулеметчику, Евстигнееву, велено было неотступно следовать за Голиковым, а третий оставался с Никитиным.
Все было продумано. Все предвидимые случайности приняты во внимание. И при этом...
«В сущности, я доверился прежде всего ребенку, — рассуждал Голиков, — а десятки таких мальчишек работают на Астанаева».
«Но Гаврюшка помог тебе весной спасти обоз, — напомнил ему внутренний голос. — Узнай об этом Соловьев, мальчишка был бы мертв».
«Согласен. Но я по-прежнему почти не верю Митьке. Если Найхо в самом деле мертва, можно понять его боль, его ненависть к Астанаеву. А если Найхо все-таки жива? И женщина, которая сообщила о ее смерти, ошиблась? И на этой ошибке решил сыграть Астанаев?
«Митька, — мог сказать Астанаев, — пусть все думают, что Найхо мертва. Завтра я тебе покажу ее в лесу. Я даже оставлю вас на часок одних: вы же давно не виделись. А ты за это пособишь мне в последний раз».
И если Астанаев устроил такую встречу, что ему на это ответил Митька: «Пусть лучше помрет моя баба — лишь бы жил Голик»?»
«А Наир-ага, он тоже тебя обманул?» — спросил внутренний голос.
«Наир-ага — уважаемый человек. Война ему надоела. Но если и ему нанес визит Астанаев: «Почтенный Наир-ага, либо ты подтвердишь, что Митьке можно верить, тогда выдавай замуж свою внучку, либо я заберу ее к себе в лес прислуживать за моим столом», — что выберет (или уже выбрал) Наир-ага?»
Размышляя таким образом, готовя себя к тому, что события могут повернуться в любую сторону, Аркадий Петрович не переставал вслушиваться в шумы леса. Но порывы ветра делались то сильнее, то ослабевали. И в этом шелесте ветвей потухали, тонули остальные звуки, усиливая чувство неуверенности, которое испытывал Голиков.
Внезапно Аркадий Петрович увидел, что Николай Ткаченко, который стоял под деревом и ждал сигнал от Совина, отчаянно замахал рукой, подзывая командира. Аркадий Петрович вскочил.
Николай шепнул:
— Миша дернул два раза.
«Двое?!» — обрадовался и насторожился Голиков.
Это могли быть Митька с Гаврюшкой. Но брать Гаврюшку на такое дело, конечно, было опасно. Любой отец предпочел бы оставить сына дома. Тогда Митька с кем-нибудь? Но с кем?
Ветер на короткое время пропал, и Голиков расслышал: по лесу действительно шли двое. Шаги одного из них были неуверенны и редки, будто человек, прежде чем опустить на землю ногу, раздумывал, куда ее поставить, чтобы не произвести какого-либо шума, но бесшумность давалась ему плохо. Или он был косолап, или пьян, или еще почему, но то легонько потрескивал под сапогом валежник, то шуршала прицепившаяся к одежде ветка. Тогда человек останавливался проверить, не обнаружил ли он себя. Убедившись, что произведенный шум остался, по его мнению, незамеченным, человек двигался дальше. Тут же начинали семенить более легкие и мелкие шаги, в которых была даже беспечность.
Миша Совин никаких дополнительных сигналов не подавал. Спросить, как выглядят эти двое, было невозможно.
«Никого больше нет? — подумал Голиков. — Или Совин не видит?»
Аркадий Петрович допускал, что Астанаев мог послать вперед этих двоих, чтобы он, Голиков, вышел им навстречу. Допускал он и то, что придется вступить в бой, хотя сию минуту под рукой было всего четыре человека. Он был пятый, и до подхода остальных нужно было продержаться. При скоротечной схватке задача была не слишком простой. Аркадий Петрович приказал шепотом: «Приготовиться к бою, но без команды стрельбы не открывать». С Мишей на этот счет была особая договоренность. Сам Аркадий Петрович встал за стволом березы и вынул маузер.
Шаги тех двоих замерли. Это могло означать, что двое ждут его, Голикова, или, найдя условное место, дожидаются остальных... Все-таки Аркадию Петровичу хотелось думать, что это не мышеловка.
Внезапно донесся шепот, похожий на тот, который Голиков слышал под окном, когда его собирались убить. Один голос настаивал или чего-то допытывался, а другой виновато, испуганно оправдывался или отнекивался. За деревьями в темноте Голиков по-прежнему ничего не видел.
Аркадий Петрович отделился от ствола и, мягко, неслышно ступая, не задевая веток, двинулся на голоса. Следом — Евстигнеев. Но голоса смолкли, раздался звук оплеухи и жалобный, беспомощный детский плач.
Голиков дернулся, будто пощечина пришлась по его лицу.
Вполне вероятно, что Митька не хитрил, когда хотел отомстить Астанаеву. Но произошла обычная вещь: перехватили связного, Гаврюшку. Правда, удивляло, что с Гаврюшкой всего один человек. Но это могло лишь означать, что остальные поблизости.
Детский голос, плача, стал виновато оправдываться по-хакасски. Голиков разозлился на себя, что не удосужился выучить хотя бы двести хакасских слов.
