«Если это подготовленная ловушка, то удар лучше всего встретить лицом к лицу. Если же Митька из каких-то своих побуждений решил в последнюю минуту сделать презент Астанаеву и Соловьеву, то еще есть шанс отступить к дороге. Но я не могу уйти, не дождавшись Цыганка и Николая».
В кустах снова затрещало.
— Без команды не стрелять! — приказал Голиков.
— Аркадий, это я! — Из-за деревьев показался Никитин. Следом вынырнул Коля.
— Не нашли мы его, — сказал Никитин. — Перехитрил нас Ванька. Айда к лошадям. Авось прорвемся.
Голиков впервые видел друга в паническом состоянии.
Внезапно из тьмы донеслось:
— Паша... тсс... Голик... тсс... Шитаб... тсс...
И на опушку из мрака выплыл Митька. Он по-детски счастливо улыбался.
— Ада, ада! — сдавленно вскрикнул Гаврюшка.
— Тсс!.. — строго предупредил Митька и его.
Гаврюшка быстро заговорил по-хакасски, видимо осуждая отца, что он всех перепугал, но Митька ничего ему не ответил, только весело поерошил сыну волосы. Можно было подумать, судя по настроению Митьки, что их всех тут в лесу ожидал праздник.
— Он говорит, — перевел Никитин, — что отыскал штаб, обошел его кругом. Видел только одного часового.
— Бери тех же ребят, — ответил Аркадий Петрович Цыганку, — и вперед. Мы идем следом. Убедишься, что это штаб, — пришли Степу. Если все-таки засада — стреляй.
Возвращение Митьки сняло часть гнета с души Голикова, и все же он не позволял себе до конца поверить, что Митька исчезал только потому, что Степа и Коля мешали ему найти подступы к лагерю.
Евстигнеев появился минут через двадцать.
— Товарищ командир, все точно, — доложил он. — Три дома. В окнах огни, нас не ждут. Никитин велел: давайте скорей.
— Товарищи, — повернулся Голиков к красноармейцам, — приготовиться к бою! Гаврюш, от меня ни на шаг!
Через десять минут отряд наткнулся на группу Никитина.
— Голик, тсс! — предупредил Митька.
Он опять ощущал себя на месте. И повел отряд к лагерю.
— Огоннь! Огоннь! — смешно удваивая «н», зашептал проводник.
И впрямь: между стволами деревьев мелькнул сначала один огонек, потом еще два. И Голикову открылся почти весь лагерь.
Ближе всех торцом стояло несуразное строение. Оно было метров двадцати в длину с очень узкими окнами. Дом напоминал полутюрьму-полукреность. Видимо, эта база сооружалась в расчете, что, быть может, придется выдерживать осаду. Но по тому, как была поставлена охрана, Соловьев чувствовал себя здесь защищенным тайгою. Это подтверждала и песня, которую под гармонь на бессвязный мотив орало десятка два мужских глоток. Песня прорывалась сквозь стекла:
Поодаль справа стоял второй дом, гораздо меньший по размеру. В глубине — третий. В этих двух домах свет горел тускло. Наверное, и народу там было много меньше.
Неподалеку темнели еще какие-то строения.
Или в штабной избе происходило важное событие, или то была беспечность, но только часовой на весь лагерь оказался один. Он сидел на ступенях узкого крыльца главного, несуразного дома, держа винтовку между колен. Песня помешала ему услышать, что к лагерю подобрался целый отряд.
Момент для внезапного сокрушительного удара был самый подходящий. Но Голиков медлил. Гаврюшка толкнул его в бок.
— Отец спрашивает, — шепнул мальчик, — почему не стреляешь?
Аркадий Петрович ничего не ответил. Десять человек во главе с Никитиным ушли в обход справа, десять под командой Мотыгина — в обход слева. Трое отправились к конюшням. С ударной группой он остался сам. И медлил. Его сдерживало опасение: что, если в штабной избе люди, которых Соловьев увел в лес силой? Что, если там похищенные женщины — вроде матери Гаврюшки или девчонки в возрасте Саяны? Судет нелепо, если они погибнут в перестрелке, возможно, в самом последнем бою с Соловьевым.
Аркадий Петрович наклонился к Гаврюшке:
— Скажи отцу, пусть вызовет Соловьева. Как только Соловьев выйдет, пусть отец сразу падает на землю.
Гаврюшка отполз. Через минуту раздался хруст валежника, и Митька своей странной, мотающейся походкой направился к ярко освещенному дому.
— Кто идет?! — испуганно закричал часовой, вскакивая.
Песня тут же смолкла.
— Митька-хакас ходи.
— Чего надо?
— Соловей надо.
— Давай отседова, — рассердился часовой за свой испуг. — Напился, шайтан. Отдыхают Иван Николаевич. Слышь, как задушевно поют?
— Соловей ходи! — громко и отчетливо повторил Митька. Скорей всего, он не понимал, что ему говорил часовой.
