А через час (Анфиса еще не успела уехать) пришла странная шифровка: «По поступившим сведениям, в деревне Теплая речка сделал остановку красноармейский отряд под неизвестным командованием. Проведя в поселке два дня, отряд произвел грабеж и скрылся. Количество награбленного не выяснено. Комбату Голикову произвести расследование и доложить. Кажурин».
Но Голиков отлучиться из Форпоста не мог.
— Бери десять человек и скачи на Теплую речку, — велел он Павлу. — Обойди все дома. Расспроси, верно ли, что это был целый отряд и в красноармейской форме, выясни, у кого что отобрали. Может, отряд и не взял ничего, а попросил накормить. А пока сведения дошли до Ужура, обычная просьба превратилась в «грабеж». — Голиков говорил, будто успокаивая себя и Павла. — Наведайся и к Насте. Если увидишь, что ей там худо, объяви, что она задержана по подозрению в пособничестве банде. И вези ее сюда.
— Есть арестовать и везти ее сюда! — обрадовался Пашка. — Только мне надо репетировать с хором...
— Езжай! — коротко ответил Голиков. — Я порепетирую сам.
Когда из тяжелых штабных ворот выехал отряд во главе с Цыганком, Голиков отправился в клуб.
Там уже собрались исполнители. Гармонист тихонько наигрывал для себя, разминал пальцы. Петь, да еще озорные частушки, которые он же и сочинил, Голикову не хотелось. Но дело есть дело.
— Начнем, товарищи, приготовились, — обратился он к хору.
Хотя у него самого слух был неважный, Аркадий Петрович видел, что народ в хоре подобрался на редкость музыкальный. И они уже думали с Пашкой: было бы разумно, кроме театра, создать постоянный певческий ансамбль.
Лишь только Голиков успел пропеть вместо Пашки первый куплет, а хор — дружно, озорно рявкнуть припев, в клуб, стараясь не помешать, вошел шифровальщик. В руке он держал листок. Голиков протянул руку. Шифровальщик вложил в нее листок с несколькими карандашными строчками.
«В дополнение к оперативной сводке от 6 часов утра, — прочитал Голиков. — На берегу Теплой речки найдено изуродованное тело девушки. Ведется опознание».
Наверное, Аркадий Петрович сильно побледнел, потому что гармонист, с ревом сжав меха, поставил на пол гармонь, сорвался с места и вернулся с железной кружкой, через край которой переливалась вода. Голиков выпил всю кружку.
— Что-нибудь случилось? — спросил гармонист под внимательными взглядами всего хора.
— Да, тяжело заболел отец, — ответил Голиков. — А он у меня уже старенький. Воюет с 1914 года. Попал в госпиталь.
— Я тут без вас позанимаюсь, — предложил гармонист. — А вы отдохните. А то щеки у вас румяные, а сами вы очень бледный.
— Ничего. Продолжаем работу. Со второго куплета.
Аркадий Петрович по-дирижерски взмахнул рукой. Хор запел. А Голиков, почти не слушая, думал:
«Если в первом сообщении не было сведений о погибших и арестованных, то вполне вероятно, что неизвестная девушка стала жертвой уголовников или банды Соловьева, которая время от времени убивает своих пленниц».
Но Голиков смутно ощущал, что в этом пункте своих рассуждений он не связывает концы с концами. Вернее, не решается их связать.
В отряде Соловьева действительно убивали пленниц, но делали это по преимуществу во время отступлений. А за последние несколько дней никаких стычек с бандой не было. Это во- первых. А во-вторых, два загадочных события происходят одно за другим на Теплой речке, будто в Хакасии нет больше места.
Когда кончилась репетиция, Аркадий Петрович понял, что боится остаться один. И он сел с начхозом считать, сколько понадобится гранат, патронов во время штурма. Затем прикинули, чем посытнее накормить перед дорогой бойцов и что дать с собой.
Воспользовавшись тем, что Цыганок уехал, а сна не было ни в одном глазу, Голиков устроил ночной прогон первого акта «Горя от ума» и репетицию отдельных номеров «живой газеты».
Голиков совершенно твердо помнил, что домой обедать в эти дни он не ходил ни разу. Еду Аграфена приносила на репетицию или в штаб и сидела, пока он все не съедал.
Лишь на третьи сутки сон сморил Голикова ночью в кабинете, когда Аркадий Петрович прилег на соловьевском диване.
...И приснился ему странный сон. Будто бы он вернулся домой, в Арзамас, и побежал в реальное повидать своего школьного учителя Николая Николаевича. В классе на втором этаже за партами сидели все учителя во главе с директором, бывшим статским советником Иваном Алексеевичем Смирновым, по прозвищу «наш дедушка», а Пашка, держа в одной руке гранату с выдернутой чекой, другой писал на доске цифры.
«Цыганок, — шепотом сказал ему Голиков, — ты ведь закончил всего три класса».
«Я в цирке, под куполом, — зло ответил Пашка, — получил самое лучшее образование».
Голиков побежал домой. На вешалке в прихожей висело мамино пальто с белым песцовым воротником и лежала белая песцовая шапочка. Аркадий Петрович со всей отчетливостью вспомнил во сне, что не видел маму два с половиной года, и бросился в столовую. У самовара на мамином месте сидела Аграфена. Не произнеся ни слова, она ему налила чай в стакан с папиным серебряным подстаканником.
«А где мама?» — удивился Голиков.
