Голиков переставал что-либо понимать. О том, что ему помогает Настя, знали Никитин, Анфиса и Кажурин. Командир этого загадочного красноармейского отряда мог прослышать о том, что к Насте приезжал сам Соловьев. Или тот же командир мог обнаружить «охранную грамоту», которую Настя не прятала, а, наоборот, старалась, чтобы о ней знало как можно больше народу. Грамота была ее прикрытием и защитой. Предположим, командир не разобрался и арестовал. Но зачем же было ее поспешно убивать, да еще таким зверским образом?..
Если верить невразумительным словам исчезнувшей старухи, Настя, видимо, догадывалась, что погибает из-за какой-то нелепости. Возможно, пытаясь спастись, она и назвала имя Голикова. А командир? Не обратил внимания или счел хитростью?
Соловьеву таинственный отряд оказал величайшую услугу.
— Ты разведчик или кто?! — заорал вдруг Голиков на Пашку. — Как ты посмел упустить старуху?
Пашка вскочил с земли:
— Это ты ни черта не понимаешь! Она была для тебя просто разведчицей. А я ее любил! Я давно ее любил!!
— Прости, Цыганок. Настя была мне сестрой. Но сестрой родною.
Никитин разделся, с разбегу нырнул в речку, поплавал и вышел на берег.
— Поехали домой, — утомленно сказал он. — А то нас небось уже ищут.
— Уже нашли. Вон твои пинкертоны нас караулят. Только стесняются подойти.
В Форпосте, не заезжая в штаб, отправились домой. И разошлись по своим комнатам. Голиков чувствовал, как его душит горе. Он хотел, он мечтал выплакаться, он помнил, как в далеком детстве становилось легче на душе, если поплачешь. Но слез не было...
Аркадий Петрович лежал поверх одеяла, глядя в потолок и боясь уснуть. Стоило на секунду сомкнуть веки, как он видел
доверчивое, нежное и счастливое лицо Насти, слышал ее заливистый смех — и открывал глаза.
Вошла Аграфена.
— Аркашенька, дам я тебе топленого молочка? (Он молчал.) А хочешь, я тебе водочки налью? Ты выпьешь и поспишь.
Ни молока, ни водки он не хотел. А хотел, чтобы его все оставили в покое. Потом он слышал, как Аграфена шепталась в соседней комнате с Пашей. И в комнату ввалился Никитин. В одной руке у него была зажженная свеча, в другой — кружка, накрытая ломтем хлеба. И то и другое Цыганок поставил на широкий подоконник.
— Я думаю вот о чем, — сказал Павел, садясь на табуретку возле кровати. — Ну почему я такой несчастный? В Торжке я полюбил Олю. Она была старше меня, но мы договорились, что поженимся.
— Я помню. Ты рассказывал.
— Над ней снахальничал начальник белой контрразведки. И она убежала из Торжка, оставила только записку. И я все думал, что встречу ее. А встретил Настю. Но она меня не любила. Она любила тебя. Теперь погибла и Настя. Что, если меня кто-то проклял и я приношу любимым девушкам только несчастье?
Лишь в эту минуту, вслушиваясь в Пашкины слова, Голиков осознал то, что весь этот нескончаемый день гнал от себя: ведь Пашка видел Настю. Видел перед тем, как ее опустили в могилу. Голиков сел.
— Ты здесь, Цыганок, ни при чем. Идет жестокая война. Человеческая жизнь порой ничего не стоит. Я думаю, что и к тебе придет счастье.
Пашкино лицо с белесыми, нелепыми усиками сморщилось, подбородок задрожал. Голиков обхватил друга за шею, притянул к себе, и они оба, как маленькие, заплакали.
Утром Голиков продиктовал шифровку в Ужур: «Вторично требую установить, какой чоновский отряд и под чьим командованием был направлен в район Теплая речка — Сарала — рудник «Богомдарованный», где он произвел действия, которые носили провокационный и,
по сути, контрреволюционный характер. Я подозреваю вмешательство штаба 1-го боерайона».
Через несколько часов поступил ответ: «Подтверждаем: кроме запрошенного вами подкрепления, ни одно воинское подразделение на территорию 2-го боерайона направлено не было. По мнению разведотдела, на Теплой речке действовала переодетая банда».
Прочитав телеграмму, Голиков от волнения пересел из кресла на соловьевский диван. Аркадий Петрович привык к нему и, смешно сказать, полюбил его. На этом диване хорошо думалось. Но сейчас спокойно сидеть он не мог.
Он допускал, что на Теплой речке могла действовать переодетая банда, что арест и убийство Насти были частью умело и точно проведенной операции. Убрав опасную для них разведчицу, Соловьев и Астанаев свалили вину за ее гибель на красных. То, что обман удался, имело для банды немаловажное значение: Настю в селениях любили. Она многих вылечила. Особый талант у нее был в лечении детей. Если Настю убила банда, значит, ее кто-то выдал. Но кто?! Аграфена?.. Но она ничего не знала и не знает. Анфиса?.. Но Анфиса слишком ненавидит Астанаева и Соловьева. Выследили Настю, когда она приезжала в Форпост? Почему же не схватили ее на обратном пути, а дали вернуться домой?
