Им обоим хотелось летать по паркету, но зал набит битком. Приходится останавливаться, продираться сквозь толпу танцующих, нырять в уголок посвободнее и, покружившись раза два в свое удовольствие, снова замирать на месте. Теперь они прижаты к сцене. Остановились перевести дыхание — совсем близко друг к другу. Кругом гремит, волнуется музыка. Но им хорошо.
Амалда спиной чувствует край сцены. Точно так же она прижалась к ней два года назад. Только тогда зал был пуст, на сцене не осталось ни одного музыканта. Амалда плакала. Да что там плакала — рыдала. Не таясь, не сдерживая себя. Одинокая, брошенная женщина. Не протанцевавшая за весь вечер ни одного танца. Боль вырвалась наружу в наступившей вдруг тишине, что тихо подкралась, объяла сцену, паркет, легла на тарелки с объедками, на недавно звеневшие вилки, ножи. И в эту минуту к ней подошел Центис. Даже не подошел — возник как привидение. Положил руки на плечи, рассказывал о лете, что непременно последует за зимой. Смотрел в глаза, утешал:
— В жизни бывают вещи посерьезнее, не стоит убиваться из-за пустяков.
Амалда послушно пошла за ним. Центис привел ее в кабинет председателя, где шефы поднимали прощальные рюмки.
Председатель не знал, куда ее усадить.
— Прошу любить и жаловать. Знаменитость нашего колхоза, оператор машинного доения Амалда. Краса и гордость нашего хозяйства.
Все чокнулись. Слезы высохли. Может, еще были тосты. Но она не помнит, о чем говорили, когда разошлись. Видно, несколько глотков, выпитых за вечер, наконец подействовали — и сознание на какое-то время погрузилось в туман.
Опомнилась она в передней своего дома. Центис помог снять пальто. Она встряхнула головой, желая сбросить ударивший в голову хмель.
— Где остальные?
Рижский инженер глубокомысленно молчал. Мрак, не отпускавший ее весь вечер, развеялся в несколько секунд. Она мигом сообразила, почему они остались вдвоем и почему Центис так галантно ее обхаживал.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Танец кончился. Эрнест прошептал:
— Можно мне пригласить вас на следующий танец?
Что это? Вежливость? Выполнение шефских обязательств? Но почему тогда он все больше и больше робеет? Амалде приятно такое внимание. В поведении партнера нет и намека на развязность… Напротив, он излучает простодушие и сердечность. Но если это притворство? Отработанный прием столичного жителя? Может, она стала палочкой эстафеты, которую теперь так тонко и умело собирается подхватить Эрнест? Центис в этот раз не приехал. Балвис тоже. Но какое это имеет значение? Работают-то все вместе, запросто могли друг другу рассказать о своих похождениях в колхозе. Вот и теперь один из них кружит вокруг нее, изображая невинного агнца.
— Боюсь, как бы обязанность не стала вам в тягость.
— Какая обязанность?
— Танцевать со мной.
— Да что вы!
Сегодня Амалда чувствует себя увереннее. Может взглянуть на случившееся, на себя со стороны, трезво не спеша все оценить. Но если постоянно копаться в себе да анализировать, душевный порыв гаснет. Пропустишь приглашения на танцы через этакое вычислительное устройство — и волнение опадет. Останется лишь настороженность. А ну как шеф приехал за приключением? Вернется домой и ляжет рядом с женой. Расписывая благоверной, как и чем угощали его до рассвета в колхозе.
Слишком много стала она рассуждать. Как будто можно этим зачеркнуть прошлый и позапрошлый бал. Сделаться целомудренней. А, собственно, что такое целомудрие, что — распущенность? Кто взвесит по справедливости? И на каких таких весах? Разве ей, живущей в одиночестве, не позволено больше, чем тем, кто нежится в семейном кругу? И все же, если Эрнеста ждут жена и дети, имеет ли она право так игриво отвечать:
— С удовольствием приму ваше приглашение.
Нет, Эрнест все-таки другой. Амалде совсем не хочется сравнивать его с Центисом и Балвисом. Но их не вычеркнешь. Не потому что оставили в душе какой-то след. Они были не наивные, не пытались такими казаться. Она пошла им навстречу так легко, что рижане даже испугались. Ожидали сопротивление и внутренне приготовились преодолеть небольшое, но все-таки препятствие.
Теперь-то что, раны затянулись. Но в тот год, когда Центис положил ей на плечи руки, все болело. Амалда врагу не пожелала бы испытать то, что переживает женщина, когда ее муж, который еще вчера лежал рядом, весь вечер танцует с другой. Тело еще не остыло от его ласки, но дорогие тебе руки обняли другую. Ты сидишь за праздничным столом, ешь, пьешь, разговариваешь с соседями о повседневном и все время ловишь беззастенчивые взгляды. Смотри, как она держится, но губа опущена — вот-вот потекут слезы. А он что? Ну точно лягушонок — прыгает и прыгает. Нашел сокровище! Чем та лучше? Уж я этих городских штучек насквозь вижу. Выпьем, Амалдочка. Питье крепкое, но вкусное. Не вытерпела соседка. Что ж. Можно было предвидеть. Чего, мол, вам не хватало? Разве нельзя было жить? И так сердце в горле трепещет, а бабы еще ковырнут. Сочувствуют! Им лишь бы языком потрепать.
