Начальники после сауны в плавках вертятся. Я поглядываю на жиры и продолжаю вещание: «Сто лишних калорий в день дают десять граммов прибавки веса. Вроде бы немного — плотность по всей поверхности не толще курительной бумаги». Гости довольны. Слушают, щупают мягкие места, сравнивают. Наконец выдаю залп тяжелой артиллерии. Общество-то мужское. «Об уме судят по извилинам мозга, о здоровье пищеварительного тракта по тому, сколько он выталкивает».
Все хохочут. Один спрашивает: «Откуда известно, сколько надо?» Объясняю: «Ученые исследовали, выяснили, что в развивающихся странах, где люди ближе к природе, дневной выход полтора килограмма. Французы в среднем только триста граммов выжимают. Почему? Потому что развивающиеся едят грубую пищу, а французы налегают на утонченные блюда, вот и жалуются на желудки».
У нас с председателем уж и фантазия начала иссякать. Не знаю, какими историями и блюдами потчевала бы их дальше, но случилось так, что министр министров полетел с должности, а вместе с ним изрядный табунок разных других начальников.
Новые не приезжали, и председатель не осмеливался их звать. На свой юбилей пригласил родственников и бывшего министра министров с женой, ну с той самой «Разве это уровень!». Послал машину в Ригу за ними. Приехали радостные, довольные. В глазах благодарность, что не забыты и после того, как министр министров уже не шишка, а лишь пенсионер с прошлым. Все угощаются, я, как и раньше, предлагаю картофельные лакомства. Все идет как по маслу. Вдруг мать председателя бросает в эту милую компанию бомбу. У нее в сосудах склеротические бляшки откладываются, поэтому иной раз такое ляпнет, хоть уши затыкай. Наслушавшись, о чем толкуют гости, старушка начала про себя размышлять, как помочь безработному министру, и придумала: «Вы же можете пойти к нам лодки толкать».
Когда сын возвращался с утиной охоты, мать не раз слышала от него: «Затолкать лодку здоровому мужику ничего не стоит, а получает он за это не хуже министра». Вот и выдала старушка на одном дыхании и еще госпоже приискала местечко:
«А вы, почтенная, могли бы у нас картошку перебирать в новом хранилище. Очень хорошо они там зарабатывают».
Госпожа вскочила, заморгала глазами. Соринка, говорит, попала. «Надо промыть, но у вас ни одного медика нет!» И вправду не было. Сорвалась с места. Помчалась в Ригу.
Ладно, катались мы с председателем как шуты по домам начальников, но разве поэтому надо было насмехаться над человеком, которого и так жизнь выбросила из «Волги» прямо на обочину?
Где найдешь мать, которая нарочно рожает сына, чтобы он, когда вырастет, стрелял в сына другой матери?
Когда я беру газету и вижу фотографии молодых девушек с автоматами, мне хочется выть. В мире все время где-то воюют, и все время какая-нибудь мать или женщина, которая могла бы стать матерью или вот-вот станет ею, стреляет. Ведь это ужасно. И если, тем не менее, это происходит — значит, мир сошел с рельсов.
Если бы мне сейчас дали винтовку и сказали бы: «Иди воюй!» — не знаю, пошла ли. И не потому, что пальцы у меня крючком, не могли бы нажать на курок. Не в этом дело. Думаете, я труслива, духу не хватило бы убить? Ведь могла же когда-то. Ствол не дрожал, целыми днями только и делала что целилась. Да, целилась. И снова нажимала. Я была прославленной убийцей. Снайпером. Синяя сумочка в шкафу полна наград. За что я их получила? За то, что расстреливала у других матерей сыновей. Умом я и сейчас понимаю, что так надо было, но сердцем — нет, для сердца это непостижимо.
Никто меня не принуждал: «Иди стреляй!» Меня гнали прочь. Меня, восемнадцатилетнюю, грозились выпороть. Когда мне говорили: ты еще должна возле матери погреться, — я плакала. Потому что мама с папой остались дома. Я ничего о них не знала. Потому что отказ меня оскорблял. Наконец один офицер с бородкой, прилипшей к подбородку как ласточкино гнездо, выслушал меня и разрешил. Видно, потому что я сперва рассказала ему о себе, а потом только попросилась на фронт.
Офицер потер заросший подбородок и, хотите верьте, хотите — нет, заплакал. Может, у него самого ребенок пропал или погиб и он представил себе это жуткое зрелище.
Я была совсем еще девчонка, хотела стать учительницей. Устроилась вожатой в пионерском лагере. Началась война. Сели в поезд. Поехали, а куда — никто не знает. Вагоны полны детей. И я, сама цыпленок, тоже со своими. Не одна, конечно. Была еще Зигрида. Воспитательница со своими двумя ребятишками. Вдруг все полетело, смешалось. У нас с Зигридой было тридцать детей. Когда я после бомбежки выбралась из гравия под насыпью, не было больше ни Зигриды, ни детей. Никого из наших. Я пошла, а ноги не слушаются. Кругом ручки, головки, ножки, кровь, все вперемежку. Я села на корточки в чистой воронке, и меня начало рвать. Казалось, все внутренности вывалятся, я испущу дух. Упаду без сил, и следующий взрыв засыплет меня камнями, ножками, головками.
