Трандуил коронованного родича едва ли когда понимал, предпочитая обходить брата своего деда, того взора, до костей продирающего, всегда по привычке боясь. Но, наконец, понял всего несколько тысячелетий назад, впервые взяв на руки собственного сына и как никогда прежде ощутив тяжесть короны на голове. Не дар и не благо — проклятие, ноша. Такого не желают тем, кого любят, кем дорожат.
Именно та корона сделала его тем, кем он сейчас является, изломала, подавила, вместе с тем заставляя стать кем-то совершенно иным. И то, быть может, на благо было.
Нельзя стать королем, нельзя занять вдруг чужое место, попытавшись отыграть незнакомую роль, да примерить маску, по швам расходящуюся. Торин Дубощит давно уж забыл о том, как быть настоящим правителем своему народу; ему никогда не быть королем истинным — Трандуил понимал это, как понимали слишком многие. Эребор с таким-то государем падет и падет до смешного быстро. Воину, кузнецу иль кем сын Трайна был эти два столетия, не стать поистине достойным трона — нет, никогда.
Королями не рождаются — кровь лишь может проложить дорогу к трону, но удержать на нем должно нечто куда большее. Королями становятся через ошибки, боль и смерти, без того никак, уж он-то знает, а у Дубощита времени на то банально не было.
Эребор падет — то лишь вопрос времени, и, ему бы самому стоило в начале еще забрать то, что народу синдарскому испокон веков принадлежало, да уйти, оставив гномов умирать в гордом одиночестве, если б только Леголас, этот проклятый мальчишка, не вытворил нечто совершенно невозможное в лучших традициях своей семьи, спутав все планы. Но его сын, очевидно, решил пойти по отцовским стопам, с завидным упрямством творя сущие глупости. Воспитал на свою голову собственное подобие, что называется. Просто очаровательно.
***
Трандуил в рассеянности бредет по пустынным улочками давно заброшенного Дейла. Здесь словно смерть поселилась — отрешенно думает он; рассекает меч воздух, падает на земь голова очередного орка.
Вокруг тела — сотни, тысячи, замершие, теперь уж навсегда, с диковинными восковыми масками страха и гнева на лицах — эльфийских ли, людских, гномьих. Его бросает в жар. На миг кажется, обернись он, брось краткий взгляд и вновь ужасающим стеклом блеснут погребенные в паутине памяти глаза отцовские, странной решимостью и покоем — вечным покоем — сверкнут и болезненно родные глаза той, что удержать он так и не смог.
Он, пожалуй, пережил слишком уж многих, чтобы остаться прежним. Тем, кого так любила мать, и кто до странного беззаботно мог хохотать в полный голос, подставляя лицо золотым лучам Анара, жарким днем вечного лета Дориата. Одним из тех, каких когда-то были мириады.
Война имеет странную привычку уродовать, ломать, пусть не так сильно, как само время, но едва ли мягче. Но, в конце концов, Трандуил давно уж не был малым дитя, чтобы перемены в себе списывать на это, нет; его, как и каждого из живущих постоянно меняла сама жизнь, и лишь от событий, в которые он позволял себя втянуть, зависело, в какую сторону. Животный, первобытный страх охватывает его совершенно внезапно, разом заставляя исчезнуть все мысли из головы, оставляя лишь одну, болезненно горькую.
Сейчас он ищет лишь одно-единственное тело; все остальное давно уж роль перестало играть. Нужно, необходимо, найти Леголаса, убедиться, что он жив и в порядке, защитить, уберечь, увести, пусть даже силой. Его сын не должен пострадать, ни один волос не упадет с его головы, пока он, Трандуил, жив. Но сына, словно в злую насмешку на все его переживания и страхи, нигде нет.
Трандуил падает на колени, в лихорадке разгребая трупы; кровь и грязь пачкает руки, а стражники в растерянности что-то бормочут, не понимая, что на владыку нашло. Но в голове набатом бьется одна только мысль: «найти», и ни о чем ином он сейчас думать не способен вовсе.
Король вздрагивает, громко втягивая воздух и пред глазами на миг мутится — ему на мгновение кажется, будто совсем рядом родным золотом засияли сыновни косы, но нет; то кто-то другой, незнакомый, с чужим лицом, перекошенным предсмертной гримасой, с чужими, широко распахнутыми, глазами. Сердце, на миг остановившееся, вновь начинает биться.
Он все еще отчаянно лелеет непозволительно наивную надежду на то, что сын жив. Пусть ранен, пусть злится и ненавидит, пусть сходит с ума в крике и боли от смерти товарищей, но жив и это сейчас для Трандуила главное.
Леголас волен думать, чувствовать и поступать так, как считает нужным, для него же важно лишь одно: чтобы его сердце по-прежнему стучало в груди. Больше ничего не нужно, ничего… К Морготу все сокровища, к Морготу проклятых гномов и Торина Дубощита, ему необходимо только лишь знать, что его сын жив.
Валар, зачем он вообще ввязался во все это?.. Армии орков и варгов слишком уж превосходили их по количеству, и в тот момент не оставалось совершенно ничего, кроме того, чтобы объединиться с проклятыми смертными.