— Думаю, что да. Они будут не самые симпатичные, и они мне еще будут нужны.
Я достал свой кошелек и всучил ему в руку стодолларовую купюру:
— Нам не красота нужна, а покой. Вы сможете это устроить?
Его рука отправилась в карман.
— Сейчас сделаю, — и он направился к двери.
Я схватил его за руку:
— Подождите! — затем я повернулся к Фрэнку, — Прикажи, чтобы к переднему входу, где все и собрались, подогнали лимузины. Скажем им, что мы уезжаем через пятнадцать минут.
Менеджеру же я сказал:
— Фургоны подгоните к черному входу через десять минут. Вперед!
Через десять минут управляющий провел нас к черному входу к паре лимузинов, похожих на очень большие фургоны вроде тех, на которых ездят в аэропортах. Я дал ему еще пачку наличных и мы выехали через боковой вход и через парковку в переулок. За нами никто не ехал.
Выехав, мы направились в сторону Вашингтона. По пути мы все прочли и перечитали единственную доступную нам статью, изданную New York Times, и перепечатанную Assiciated Press. Это была сильно исковерканная статья о вооруженном вторжении американской армии в Никарагуа под руководством двинутого капитана Бакмэна. К концу статьи я задумался, а не отправился ли уже Мартин Шин, чтобы убить полковника Куртца, или, в данном случае – меня.
Остаток поездки я размышлял о том, сколько об этом разузнало Times, и кто дал им эту информацию. Эта история была захоронена почти целых девятнадцать лет. Я почти не светил своей Бронзовой Звездой, и никогда, ни при каких обстоятельствах не озвучивал на публику, как я ее получил. Я только списывал все на аспект с грифом «Совершенно Секретно», и говорил, что я дал клятву не разглашать, и не сходил с этой точки. Исходя из того, что я разузнал за годы, армия запрятала это дело в самом глубоком архиве, какой только смогли сыскать; это было явно не лучшим моментом в истории американской армии. Да и кто, кроме командования, мог знать об этом?
В армии было около тысячи солдат и офицеров из батальонной спецгруппы, кто знал что-то о той миссии, но хоть они и точно это обсуждали между собой, они бы наверняка не стали бы ничего сообщать репортерам, и не знали бы ничего особенно критичного. Тех, кто действительно знал очень грязные детали тех времен, было всего пара десятков человек, и им было приказано держать рты на замке, и у начальника военной полиции и его сотрудников не было причин болтать; они уже жили дальше своими жизнями, и им явно было не нужно, чтобы газеты в их городах писали истории о том, как они арестовали и избивали раненого офицера. Других офицеров, которые уже ушли в отставку, это бы тоже не порадовало.
В политических кругах в 92-м году об этом знали всего полдюжины человек, когда это всплыло в те дни, когда проходили слушания по Хоукинсу. Тогда тоже ничего не было сказано, и Хоукинс покинул Вашингтон, объявив, что от дальнейшей службы обществу его удерживают вопросы здоровья. После этого я не слышал, чтобы кто-нибудь поднимал эту тему, но я решил, что все концы ведут именно к тому периоду. Об этом не забыли и не стали умалчивать. Кто-то проболтался Биллу Клинтону. А теперь настало время расплаты!
Я не мог больше ничего сделать до тех пор, пока мы не приземлились, и нам было недостаточно информации только из одного доклада. Мы собирались оказаться в Вашингтоне днем, взять номер Times и возможно, посмотреть новости. После этого я смог бы встретиться с губернатором Бушем и понять, что будет в будущем происходить. Это был идеальный пример того, что от вице-президента могло быть больше проблем, чем толка. В некоторых странах это назначаемая позиция. И это всерьез заставляло меня задумываться о нашей политической системе.
Мы приземлились в Национальном аэропорту поздним днем и ухватили один номер New York Times, пока проходили через терминал. Пока что об этом писали только они, но уже завтра это бы изменилось. Все вело к тому, что это станет главной темой сегодняшних вечерних новостей вместе с весьма предсказуемым ответом. «Губернатор Буш полностью уверен в конгрессмене Бакмэне, и с нетерпением ожидает возможности обсудить это с ним». Он бы с таким же нетерпением точил бы мачете, чтобы легче было изрубить меня на мелкие кусочки. Стандартной реакцией на это стал бы мой «добровольный» уход с позиции, чтобы я мог «сконцентрировать все свои силы на борьбе с ложью и сплетнями». И смотреть, чтобы меня на выходе дверью не пришибло, кстати.
