Он спросил, послал ли я телеграмму, и, узнав, что телеграмма отправлена, посоветовал послать другую, короткую, с известием о том, что мир заключен быть не может. Мне показалось даже, что на глазах его были слезы, во всяком случае, он был очень взволнован.
Я послал телеграмму еще более категорическую, чем предыдущая.
На другой день все ждали разрыва совещания. Я гулял вдоль веранды с сотрудником Associated Press итальянцем Кортези. Он был очень милый человек и с Томсоном и молодым Вильямсом представлял это могущественное агентство.
Во время разговора, посмотрев на часы (было около завтрака), он вдруг сказал мне: «Хотите держать пари, что мир уже подписан?»
Я сказал, что уверен в противоположном. «Я-то знаю, – сказал он, – что вы были у Витте вчера и третьего дня, поэтому-то я и говорю, что мир уже подписан».
Через полчаса действительно по телефону мы узнали, что мир подписан, и приехавшему из Портсмута Витте журналисты и жители Венворта[174] устроили овацию. Надо ли говорить, что я в этой овации не участвовал и чувствовал себя отвратительно. Что думают в «Новом времени», получив почти одновременно мою телеграмму и известие о мире?
Мне было стыдно на лицо кому-нибудь показаться, и я ненавидел в это время Витте.
Вечером был бал и показывали кинематографические снимки, касающиеся конференции.
Витте присутствовал, японцев не было. После окончания кинематографа он увидел меня, подошел ко мне и весело сказал: «Воображаю, как ваш отец меня ругает».
Я не стал отрицать этого, но прибавил, что меня он еще более ругает и откровенно спросил Витте, почему он поставил меня в такое положение?
Он пришел в совершенно хорошее расположение духа, взял меня под руку и улыбаясь сказал: «Если бы я вас не обманул, как же мне удалось бы других обмануть?»
Позднее я узнал, что меня действительно нужно было обмануть, для того чтобы японцы, каким-то образом имевшие мои телеграммы, были убеждены в том, что Витте частным порядком телеграфирует в Петербург о том, что мир невозможен.
Положение Японии было вовсе не настолько блестяще, чтобы не пойти на некоторые уступки, что нужно было и Витте, и другим заинтересованным лицам.
Говорили о нажиме со стороны Рузвельта и Вильгельма II.
Вот почему я думаю, что граф Витте в своих записках не прав, ни одним словом не обмолвившись о моей вовсе не блестящей роли, и мог бы что-нибудь сказать больше, чем то, что он сказал. <…>
Мои записки написаны были вскоре после возвращения из Портсмута в виде не дневника, а связного рассказа о том, что в моей памяти запечатлено было с фотографической точностью. Редактируя их теперь для «Былого», я исключил из них только те подробности, которые не представляют особого интереса и носят личный характер.
<…>
Весною 1905 г. Николай II принял предложение президента С. А. С. Штатов о созыве конференции на территории Штатов для выработки русскими и японскими уполномоченными условий мира. Вскоре после этого возник вопрос о том, кого назначить для ведения переговоров.
