– Я осмотрела девочку, – продолжала Квирила – но ничего подозрительного не нашла, и просто сказала Саниге, что девочка ослабла из-за долгой болезни. Но еще через два дня Санига пришла к нам с дочерью снова. Ее глаза были полны ужаса. Пепла была снова вся в таких же, похожих на ожоги, пузырях. Помимо этого у нее был жар. Мы оставили ее у себя. Я понимала, что отделаться одними накладками из кери не удастся, что болезнь у нее не только на коже, но и внутри. Мы приготовили для нее кизиловую смесь, причем дали больше цветков, чтобы сбить жар. Жар, конечно, удавалось временно ослабить, но болезнь как будто уходила все глубже и глубже. Тело Пеплы начало чернеть. Два дня она промучилась у нас. Она кричала, билась и срывала с себя все повязки, пока не разодрала пальцы настолько, что ей было больно вообще к чему-либо прикоснуться. Признаюсь тебе честно, Медея, когда она перестала дышать, я почувствовала невероятное облегчение. Выносить это дольше было невозможно.
– Да, я могу себе это представить, – отвечала с опущенной головой Медея. – И ты все сделала правильно. Я не смогла бы помочь ей лучше.
– Говоришь, не смогла бы? – удивилась Квирила. – Но ведь ты ее почти вылечила. Что ты сделала с ней?
– Я надеюсь, Дали позволит, чтобы когда-нибудь эта тайна была тебе открыта. Она, эта тайна, – не моя.
– Ты говоришь загадками, Медея. Так все-таки, было что-то или нет?
– Было, Квирила, было. Но, прошу, не требуй от меня большего.
– Я просто подумала, что мы все могли бы этим пользоваться…
– Нет, это неправильный путь. Оттого она и умерла.
– Но тогда предостереги. Расскажи, чего делать не следует.
– Я же говорю: это не моя тайна. Я совершила ошибку, понимаешь? – Медея посмотрела Квириле в глаза. – И если ты будешь прилежной ученицей, какой и была до сих пор, то рано или поздно поймешь, в чем она.
– Как скажешь, Медея…
Квирила встала со стула, прибрала у печи, где перед разговором с учительницей настаивала для себя корневища пиона. В последнее время она стала плохо спать. Еще теплый настой она перелила в отдельный сосуд и собралась уходить. Уже смеркалось.
– Ты поедешь со мной в город? – спросила она Медею.
– Нет, останусь ночевать здесь, – ответила та. – И лодку можешь мне не пригонять. Я никуда не пойду.
«Беспросветные дни и ночи в лечебнице и десять тысяч Пепл,» – такое наказание предложил Пастырь для своей лучшей ученицы за неправомерное использование тайного зелья. Но Медея была из тех людей, которые наказывают себя сами сильнее любых судей. Она решила не покидать лечебницы до тех пор, пока не искупит свою вину. Единственное, что она еще хотела сделать на большой земле до вступления наказания в действие, – это повидать Санигу. Когда с рассветом прибыли ее ученицы, она воспользовалась лодкой и отправилась в город к матери Пеплы. Медея вовсе не отягощала ее разговорами о недавно умершей дочке, а просто, молча и с улыбкой, помогала ей с домашними делами. От Саниги Медея заскочила в царский дворец, где переоделась в белое платье, в котором когда-то покинула Зибу. Платье заметно пожелтело от времени и было тесновато в груди, но на то оно и наказание, чтобы испытывать неудобство. Ээт, уже и так расстроенный тем, что дочь не ночевала дома, уговаривал ее остаться. Но в ответ она попросила передавать ей через учениц в лечебницу только хлеб и молоко.
Медея усердно работала в лечебнице, наставляла юных подруг и начинала мало-помалу претворять в жизнь свою задумку. Вместе с ученицами она очистила от поросли и вскопала небольшой кусок земли. Затем, принесла из лесу аккуратно, с корнями извлеченные из почвы кустики мяты и тимьяна, пересадила их и начала за ними ухаживать.
Медея попросила отца не беспокоить ее в лечебнице, и в целом это пожелание выполнялось. Единственным человеком, который не переставал ее тревожить, был начальник стражи мизасульбий Дацубис. Под предлогом жалоб на боль то в мочке уха, то в мизинце левой ноги, то где-то в правой части поясницы он приходил в лечебницу и пока дочь Ээта осматривала его и готовила на всякий случай лекарство от несуществующей болезни, он слово-заслово пытался выпытать у нее что-либо… нет, вовсе не о Пепле, а о чудесных огненных шарах Кирки. Как мизасульбийский военачальник он не мог не знать о том, что в зибинской школе передают из поколения в поколение тайну могущественных зелий. Но всякий раз, когда дело доходило до их применения, военачальников из Сети отстраняли от руководства, и за дело брались Пастырь с учениками. Воинам тоже запрещалось разглашать все увиденное, услышанное и испытанное на себе. Нарушителей Пастырь как глава племени не жестоко, но неотвратимо наказывал. Все же, Дацубису, как человеку военному, наличие у него под носом оружия такой разрушительной силы и одновременно отсутствие доступа к нему, не давало покоя. Применять его он вроде бы и не собирался, но и сдержать своего ремесленного интереса не мог. От Медеи, разумеется, мизасульбий ничего не добился.
