В последние дни — а может и месяцы — я сплошной сгусток нервов, они как оголённые провода искрятся и трещат. На секунду мне хочется просто замереть, застыть в моменте, чтобы ощутить, как всё вокруг остановилось вместе со мной, но, пока я пребываю в обездвиженном состоянии, мир крутится, вращается с бешеной скоростью, отчего я теряюсь и бесконечно падаю.
Через коридор прохожу к спальне Криса. Сокрытая в ночи, чувствую себя жалкой из-за того, что не могу уснуть, не увидев, что с парнем всё в порядке. Хотя бы относительно. Дверь в его комнату плотно закрыта — раньше, когда он ждал меня, то оставлял щёлку. Это красноречивый очевидный знак, но я намеренно игнорирую его, аккуратно хватаясь за холодный металл ручки.
Первое, что я вижу, — это оранжевый свет торшера, придвинутого ближе кровати, он открывает обзор на кровать, освещая половину лица парня.
Крис спит, но его дыхание поверхностное, неровное. Рука, свисающая с постели, дрожит, я вижу шрамы и вздувшиеся вены, ощущение, будто плоть начала гнить под кожей.
Замираю не в силах пошевелиться, и Шистад внезапно распахивает глаза.
Покрасневшими белками он смотрит на меня несколько секунд, затем моргает и хриплым голосом произносит:
— Что тебе нужно?
Не могу выдавить и слова. Его полуживой вид вводит меня в ступор. Во рту пересохло и дышать удается с трудом — дело не в том, что я поймана с поличным, а в том, что Шистад являет собой живое представление смерти. Его губы посинели и потрескались, по лбу течёт пот и его всё ещё продолжает трясти, несмотря на то, что он пришёл в сознание.
Парень упирается локтями в матрас и делает усилие, чтобы приподняться, но ничего не выходит.
— Что ты здесь делаешь? — выхаркивает он, но я всё ещё не могу ответить.
В ночной тиши его голос больше напоминает шипение змеи, слова словно жужжащие пчёлы проникают внутрь и вибрируют под кожей.
Внезапно меня начинает тошнить, мир крутится и лишь болезненное лицо Криса остается в фокусе.
— Я…я… — лепечу, не в силах совладать с голосом.
Крис усмехается, его ухмылка трещит по швам из-за дрожащих посиневших губ.
— Не волнуйся, тебе не придется наблюдать, как я разлагаюсь,-говорит он с перебоями на кашель, — я отправляюсь в лечебницу.
— Когда? — шепчу я.
— Завтра утром.
***
— Это правда? — спрашиваю я несколько часов позднее.
Элиза заходит на кухню. Она выглядит собранной и жёсткой, несмотря по посеревший тон кожи. На ней деловой костюм, сливающийся с её новым цветом лица, волосы убраны и заколоты в пучок. Сейчас она напоминает ту жестокую женщину, которую я знаю всю жизнь, но есть в ней что-то неуловимое, говорящее о том, что она и сама на грани.
— Что правда? — сухо произносит женщина, пока готовит кофе.
Она стоит ко мне спиной, но я пронзительно смотрю в пространство между лопаток, не желая отступать. Только не сейчас.
— Правда, что вы отправляете Криса на реабилитацию?
Мой голос не дрожит, хотя внутри каждый орган трясет от волнения. Я одновременно хочу услышать ответ и страшусь его. Не позволяю себе моргать, чтобы не терять концентрации, хотя решительность тает с каждой секундой, что медлит Элиза.
— Да.
Это сухой односложный ответ. Всего одно слово, произнесённое железным тоном, требующим прекратить расспросы. Оно повисает в воздухе, словно частички пыли. Тишина, следующая за этим словом, вибрирует и накаляется, но я ещё не готова закончить разговор.
— Почему?
— Так будет лучше.
Плечи Элизы сутулятся, голова слегка наклоняется в сторону — свидетельства е напряжения. Ей не нравятся мои вопросы, но и мне не нравятся ее ответы.
В остальном доме царит молчание, вероятно, Крис еще спит, пребывая в безмолвном ожидании неизбежного.
— Для кого лучше? — шиплю я, продолжая сверлить спину женщины взглядом.
— Для всех нас, — говорит она, яростно помешивая сахар в кружке.
— Имеешь в виду, — произношу я издевательским тоном, — будет лучше для вашей новоиспечённой семьи, если никто не будет мешать вам? И как скоро вы избавитесь от меня?
Последний вопрос практически не волнует меня, я спрашиваю, чтобы уколоть Элизу, но она более стойкая, чем я могу представить.
— Успокойся, Ева, — строго отрезает мать. — Так будет лучше для всех нас.
— Ты просто чёртова сука, — выплёвываю я, вскочив со стула.
Ярость бурлит в крови, подгоняя к действию, и я недостаточно контролирую её, чтобы усмирить необдуманные порывы.
— Вы просто хотите избавиться от него, как от еще одной проблемы. Как ты избавилась от меня!
— Даже если и так, — обернувшись, кричит Элиза, её лицо искажено злостью и отчаянием, глаза раскрыты в приступе бешенства, — какое тебе дело до этого мальчишки?
Я сглатываю. Смотрю в глаза собственной матери, не в силах найти подходящий ответ. Правильный ответ. Я открываю рот, но ни одного звука не срывается с языка. Тело начинает дрожать и никакие приказы не действуют на него. Слеза скатывается по щеке к уголку рта и оседает солью на языке.
— Так я и думала, — говорит Элиза, похоже придя в себя. Она вновь отворачивается к своей кружке. Ложка бьётся о керамические бортики с такой силой, что в ушах начинает звенеть.
— Я люблю его, — шепчу я.
