Глаза судорожно ищут за что зацепиться, но в голове пульсирует мысль: «Она, блять, выходит замуж! Они скоро поженятся!» Я не могу остановить это безумие, потому что мозг отказывается принимать реальность. Чувствую, что дыхание ускоряется, а в глазах темнеет. Только не это. Я начинаю давиться кислородом на уровне глотки, руки подрагивают, и сознание швыряет из одного угла черепной коробки в другую. У меня снова паническая атака. Спустя практически два года это состояние вновь настигает меня, но организм принимает атаку как нечто родное и знакомое. Меня буквально трясет, но всё, о чем могу думать, — это грёбаное замужество моей матери. Я и сама не понимаю такой реакции, ведь Томас и Элиза уже живут вместе, но чувство тревоги не дает мне покоя. Сколько я должна пробыть на попечении матери? Год? Два? Мы с отцом ни разу не обсуждали, насколько долго наше расставание, и я верила, что все это лишь временно. Но реальность — настоящая тварь с чёрными когтями, которая медленно и мучительно терзает глотку и лишь в последний момент вонзается в самый важный орган. Сердце.
Мне не нравится чувствовать себя так паршиво, и в какой-то степени это эгоистично, но успокоить собственный разум, убедить его в отсутствии беспокойства практически невозможно. Мои панические атаки всегда были оружием массового поражения, потому что они моментально разрушают любые позитивные мысли и надежду на скорейшее выздоровление. Врачи всегда говорили, что мои нервы слишком шаткие, чтобы выдерживать слишком много стресса, но каждый раз мне удавалось спасти себя от состояния крайности. Порой это казалось невозможным, прямо как сейчас, но я всегда выбиралась. Нужно лишь заставить свой мозг сконцентрироваться на чем-то другом, найти якорь.
Понимаю, что начинаю задыхаться, поэтому судорожно хватаю ртом воздух, но кислород отказывается проходить сквозь глотку, словно в горле стоит пробка, тщательно закрывающая клапан. В глазах темнеет, и я практически не различаю предметов вокруг себя, когда падаю на пол. Я на ощупь пододвигаюсь к креслу, спиной упираюсь в твердую поверхность. Мысли мечутся и разбегаются, словно тараканы на свету. Я просто обязана стабилизировать состояние, иначе это будет крах, полное выключение мозга. Так говорят врачи.
Закусываю губу, переставая втягивать воздух через рот, на языке тут же чувствуется металлический привкус крови, но я упорно пытаюсь дышать через нос, зная, что это должно помочь. Соображаю с трудом, но удерживаю мысль о том, что мне нужно активировать работу легких. Это похоже на борьбу с самой собой, потому что тело вступает в схватку с рассудком, потеря которого должна настать в ближайшие минуты.
Мне нужен человек, который за шкирку вытащит из этого дерьма. Раньше моим спасителем был отец, а теперь его просто нет. Нет того, кто мог бы встряхнуть и сказать что-то, что заставило бы дыхание вернуться в норму. Я наедине со своим безумием, и оно отвратительным отражением смотрит на меня снизу вверх, растекаясь грязной черной лужей под ногами. Вода подступает и достигает уровня коленей. Через пару секунд я могу просто захлебнуться. Конечно, есть выход. Нужно плыть. Но правда в том, что я так и не научилась плавать, потому что всегда был спасательный круг в лице отца. Теперь же я оказалась посреди самого глубокого озера страха, мои ноги опутывает тина и тянет на дно, но я просто не могу утонуть. Я обязана перед собой. Хотя это слабое утешение. Просто нужен якорь.
Что-то холодное касается моего плеча, и я дергаюсь в ужасе, тут же ударяясь спиной о кресло, отчего боль паутинкой расползается по ушибленной области. Это холодное, словно щупальца, хватает меня и встряхивает. Но я всё ещё не могу дышать. Я думаю, когда уже закончится кислород, потому что выбраться из этого дерьма просто невозможно. Паника — это неконтролируемый процесс.
— Ну же… — слышу я, но голос звучит будто сквозь толщу воды. По силе звука я понимаю, что это «холодное» пытается достучаться до меня не в первый раз. Я пытаюсь сосредоточиться на тоне говорящего, но это кажется совершенно бесполезным. Холод от прикосновения перетекает на предплечье уже с обеих сторон, он охватывает меня и вновь встряхивает, а я бешено мечусь и машу головой, пытаясь сбросить наваждение. Я уже забыла, что же заставило организм погрузиться в крайнюю степень стресса, и просто думаю о том, что чужие прикосновения чувствуются более отчетливо, чем отсутствие кислорода. И потом возникает ток. Он медленно, будто дразня меня, протекает по коже и вибрирует на кончиках пальцев. Я уже не понимаю, отчего меня трясет: от панической атаки или от тесного контакта кожа к коже. Именно это электричество наталкивает на мысль, что чем-то холодным были руки Шистада, и его ладони всё ещё на моих предплечьях. Когда я понимаю, кто это, сосредоточиться становится легче.
— Ева! — кричит Шистад, и на задворках сознания я улавливаю, что он не растягивает первую гласную в моем имени, как делает это обычно, а просто бешено выплевывает буквы, пытаясь достучаться.
