Мозг медленно, но верно начинает обрабатывать информацию. Разговор тоненькой ниточкой вызывает смутное воспоминание в голове об отдыхе в Италии, который как раз планировался во время осенних каникул. Эта беседа с матерью состоялась так давно, неудивительно, что я забыла. Я согласилась полететь на каникулы с этой чокнутой троицей, чтобы просто отделаться от них на тот момент, и совсем не вспомнила об этом, когда месяц назад позвонил отец и сообщил о встрече. Конечно. Конечно, не вспомнила, потому что всё это время моя голова была занята чем угодно, но не предстоящим отпуском.
— Я не могу! — выпаливаю я слишком эмоционально, но мне абсолютно плевать. Я не могу и не хочу куда-то лететь.
— И почему же? — раздражённо спрашивает мать, скрестив руки на груди. Её тон звучит так, будто любая отговорка, которую я сейчас скажу, совсем не имеет значения, ведь решение уже принято.
— Должен приехать папа, — всё равно говорю я, зная, что, несмотря на приказы матери, я останусь в Осло и встречусь с отцом.
— И что? — произносит она, явно не впечатлённая моими словами. Ну, естественно, ей плевать на меня и мои желания, ведь в её голове уже есть устоявшийся образ нашего быта.
— Я не могу уехать, — выдавливаю я, пытаясь звучать безапелляционно, но, впрочем, по лицу матери видно, что ни мои реплики, ни интонация, с которой я их произношу, не влияют на женщину.
— Конечно, можешь. И должна, — настаивает мать.
— Нет, я никуда не поеду. Я обязана встретиться с отцом! — пытаюсь не сорваться на крик, хотя и понимаю, что стою на грани.
Весь негатив, который я сдерживала на протяжении многих недель, вот-вот готов вырваться наружу бурным потоком слов, копившихся в течении этого времени. Просто потому что она не может приказывать, не имеет права. Её статус матери едва ли можно назвать даже формальным, потому что она мне не мать и даже не близкий человек. Никто. И я не чувствую ответственности перед ней.
— Ну, и в чём проблема? — сложив губы в недовольную линию, говорит Элиза.
Эта линия знакома мне с самого детства: она возникает на губах матери, когда та злится или раздражена. На это даже не нужно причины, лишь мелкая неурядица, которая не устраивает мать. И вот ты можешь увидеть её, эту сжатую линию, от которой отходят мелкие морщины, словно трещины, разрывающие лицо матери. Её выражение становится злобно-раздражённым, что накидывает ей несколько лет. В этот момент она похожа на агрессивную акулу, способную наброситься и перегрызть глотку каждому на своем пути.
— Я говорила с твоим отцом, — мама специально выделяет последние два слова, не называя его по имени. — Он сказал, что приедет после каникул. Так в чём проблема, Ева?
Я непонимающе смотрю на Элизу. Он уже говорил с матерью насчёт приезда?
— Почему он не позвонил мне? — хмурюсь я, искренне не понимая ситуации.
— Откуда мне знать? Боже. Я иду спать, — она закатывает глаза и демонстративно удаляется, оставив после себя напряжение во всём моём теле.
Значит, папа поговорил с матерью о своём приезде, он все согласовали, но я узнаю об этом в последний момент? Это не похоже на отца.
Я беру телефон, отыскивая нужный контакт в быстром наборе, и, не думая о неуместности позднего звонка, жму на кнопку вызова.
— Милая? — вопросительный тон голоса с другой стороны даёт понять, что отец уже собирался спать. Он звучит устало, но я всё равно решаю не отступать, просто чтобы выяснить все сейчас.
— Когда ты приедешь? — не здороваюсь и задаю вопрос в лоб. Никогда не любила светских бесед: если человек звонит по делу, то пусть сразу и говорит о деле, а эти ненужные «как дела?», «как поживаешь?» только задерживают обе стороны.
— Мы говорили с Элизой. Она сказала, что в понедельник вы улетаете в Италию, — рассказывает папа, хотя всё это мне известно. — Я приеду одиннадцатого декабря, через пару дней после того, как вы прилетите обратно.
— Почему ты не позвонил мне? — спрашиваю я. Не хочу, чтобы интонация была такой обиженной и возмущенной, но ничего не могу поделать.
— Я думал, вы обсудили это с мамой, — объясняет отец и звучит достаточно искренне, чтобы я поверила в это. Похоже, он действительно так думал, а мать просто не посчитала нужным мне сообщить об этом. Как обычно.
— Да, ладно, — примирительно произношу я, чувствуя, как бурление в крови постепенно угасает. Я и сама не ощущала, что на взводе.
— Прости, милая, если это всё, я пойду, потому что мне завтра рано вставать, — извиняется папа, и мне становится стыдно за свои претензии, ведь он не виноват в таком недопонимании.
— Да, извини. Спокойной ночи! — говорю я и кладу трубку.
Убираю телефон в сторону и задумчиво прикусываю губу, думая обо всем, что произошло. И чему я, собственно, удивляюсь? Мать никогда не считалась с моим мнением, поэтому её поведение не должно быть неожиданностью. Странным было другое: отец положился на неё, доверился, а ведь он знает её как свои пять пальцев, знает её эту манеру. В чём была трудность позвонить мне и всё обсудить, учитывая, что я как на иголках ждала звонка всю последнюю неделю?
