Со Светкой они познакомились в тридцать четвертом. Спасение «челюскинцев», первые герои Советского Союза, слухи о скором запуске московского метро. Она студентка первого курса, он боевой офицер особого отдела НКВД, повидавший в жизни кучу отборнейшего дерьма. Что у них было общего? Ничего. В киношке крутили «Веселых ребят», Зотов поперся с друзьями и в фойе увидел ее: красивую, невысокую, темноволосую, худощавую, с удивительными карими глазами и самой милой улыбкой на свете. Тот сладкий момент, когда в голове щелкает и ты понимаешь, что это твой человек. Через минуту Зотов представился, смущаясь, словно подросток, и морозя какие-то глупости. Фильм он почти не смотрел. Тот прекрасный вечер навсегда поселился в самых укромных закоулках души. Через два месяца они поженились. Коллеги и знакомые ахнули: как, неужели злюка и затворник Зотов интересуется женщинами! Да не может этого быть! Может-может! Светка подарила ему Оленьку и Дениску. Девочка – копия матери, мальчик – копия бати. Зотов в детях не чаял души, жалея лишь об одном – работа отнимала все время, дома он почти не бывал. Светка не жаловалась, терпеливо ожидая мужа из многомесячных командировок. Ночевала в госпиталях, когда израненного супруга чуть ли не по частям привозили в Москву, иронично величала это «больничной любовью», пряча слезы, когда за ним вновь хлопала дверь. Светка никогда не знала, вернется он или нет. А он был благодарен ей за терпение, за тихое семейное счастье, за детей, за ночи, полные нежности и тепла. Мысли о Светке и детях помогли выжить под вмороженным в стылое небо солнцем Финляндии и в жаркой Испании, чей воздух был пропитан пылью, соляркой и летящим свинцом. Первые ласточки наступавшей большой войны… В начале лета проклятого сорок первого Светка уехала с детьми гостить к родителям, в Белоруссию. Кто тогда знал? Война застала Зотова в Ленинграде, меньше тысячи километров от семьи. Дорога среди смерти и пламени, которую он так и не смог одолеть. Вечная кровавая рана, повод ненавидеть себя. Оставалась надежда, что Светка и дети надежно укрыты в белорусской деревеньке, затерянной среди лесов и болот. Правда открылась осенью. Тот случай, когда правда совсем не нужна. Из Белоруссии пришла короткая и страшная шифрограмма. Светка пыталась уехать в Москву, но не смогла, немцы наступали стремительно. Какая-то мразь, выслуживаясь перед новым порядком, выдала семью красного командира карателям. Светку изнасиловали и закололи штыками, детей бросили в яму вместе с матерью и закопали живьем. Зотов прочитал текст безо всяких эмоций. Из кабинета, где его тактично оставили одного, вышел постаревший лет на двадцать человек с волчьей тоской в запавших глазах. Жить не хотелось. Через два месяца он бросил пить и подал рапорт о переводе в четвертое управление НКВД. Террор и диверсии на занятых противником территориях. Лучшая возможность умереть, прихватив как можно больше ублюдков с собой.
Дверь землянки приоткрылась, в светлом пятне замаячила тень.
– Товарищ Зотов. Товарищ Зотов!
– Что? – Он узнал голос Маркова.
– ЧП, товарищ Зотов, вставайте!
Вот наказание. Зотов с трудом сел, растирая опухшие ноги, морщась от боли и сочно похрустывая суставами. Башка дурная, словно с похмелья.
– Пойдемте, товарищ Зотов!
К чему спешка? Думал у партизан отдохнуть, ага, держи карман шире.
И жалобно попросил:
– Умыться бы.
– Это можно. На улице вода есть. Петро, полей.
Зотов, постанывая и охая, выбрался из землянки. Под пальто забрался утренний холодок. На часах десять минут седьмого. Солнце пронзило лес косыми копьями золотистых лучей. Петро, выполнявший при Маркове роль ординарца, звякнул ведром. Обжигающе ледяная вода полилась в подставленные ладони. Зотов, отфыркиваясь, ополоснул лицо, принял не первой свежести полотенце и растер кожу до скрипа.
– Поспешите, товарищ Зотов. – Марков нетерпеливо запрыгал.
– Что случилось? – требовательно спросил Зотов, направляясь за командиром. – Да ответьте вы наконец!
Марков остановился, поманил пальцем и горячо прошептал в ухо:
– Твердовский ночью повесился! – и чуть не бегом кинулся по тропе.
Твердовский? Это еще кто? Удивленный Зотов, пошатываясь, двинулся следом. Партизанский лагерь был тих и безлюден, только откуда-то со стороны доносились голоса и тонкое повизгивание пилы. Твердовский… Твердовский. Вчерашний день в памяти расплылся кляксой гудрона, мысли растекались и пузырились, всячески избегая собирания в кучу. Твердовский. «Особист!» – осенило внезапно. Ну точно, Олег, как его там… который с Волжиным свару устроил и трибуналом грозил. Потом, правда, оказался нормальным мужиком, звал с утра в гости на разговор. А теперь, значит, повесился. Интересно.
Марков свернул к неприметной землянке, перед входом которой курили начштаба Лукин и молодой партизан с чехословацкой винтовкой Vz. 24, более удобной копией немецкого маузера, стоящей на вооружении румынских частей.
Зотов поздоровался с каждым за руку. Лукин выглядел нервным, не выспавшимся и помятым.
– Приходил кто? – осведомился Марков.
– Ни единой души, товарищ командир, – доложил партизан.
