– Прогуляться надо, лейтенант, – многозначительно подмигнул Зотов. – Воздухом подышим, птичек послушаем, свяжемся с Центром, отчитаемся про успех.
– Через десять минут будем готовы. – Лейтенант наклонился и крикнул в чернеющие недра землянки: – Эй, шантрапа, поднимайтесь, Капустин, рацию. Вещмешки оставить.
Внутри жалостливо и разочарованно замычали, грохнулось что-то железное.
– Одежонку сейчас подберем. Это мы мигом! – заверил Марков, увлекая Зотова за собой. – Аверкина напряжем, будете как взаправдашний партизан с плаката, пулеметными лентами перемотаем, гранату привесим. Жаль, аппарата фотографического нет!
– И бороды, – посетовал Зотов. – Какой партизан без бороды?
– Борода – дело наживное, – отозвался Марков, без стука вторгаясь в одну из землянок. – Степаныч? Снова разбазариваешь вверенное имущество?
– Шутите, товарищ командир. – Навстречу поднялся интендант, одетый в меховую жилетку и валенки. Неужели не жарко ему? Землянка у хозяйственника большая, разделенная пополам на жилую зону, со столом и лежанкой, и, вероятно, склад, занавешенный куском латаной мешковины.
– Шучу, Аркадий Степаныч. – Марков разом помрачнел. – А повода нет, глянь, руки трясутся. Мы только от Твердовского, повесился он.
– Как? – ахнул Аверкин и едва не сел мимо нар.
– На веревке, – резанул командир. – Утром пришли, а он висит, стало быть. Ты куда?
– К Олегу Иванычу, – смешался подскочивший интендант. – Это же ужас, что происходит.
– Сиди, доступа к телу нет, я приказал. Тут товарищ Зотов, подбери ему одежду, и чтоб поприличней, без кровоподтеков и дыр, а то я знаю тебя. Потом ко мне заскочишь, обмозгуем за это дело, – велел Марков и оставил Зотова наедине с ошалевшим Аверкиным.
– Вы его видели? – после долгого молчания спросил интендант.
– Видел. Неприятное зрелище. Вчера познакомились, хотели поговорить, а утром человека находят в петле.
– Это же ужас, что происходит, – повторил Аверкин. – Я не верю. Чтобы Олег Иваныч повесился? Не верю. – И опомнился: – Одежду вам подобрать, товарищ Зотов? Это я мигом. Руки поднимите.
Зотов послушно растопырил руки. Интендант хмыкнул и скрылся за занавеской. Вернулся через минуту, держа стопку одежды.
– Примеряйте товарищ Зотов. Размер обуви какой у вас?
– Сорок второй.
– Вы одевайтесь, на меня внимания не обращайте! – Аверкин снова скрылся из виду.
Зотов разложил обновки на койке. Практически новая гимнастерка, солдатские галифе с усиленными коленями и шикарный суконный китель неизвестного образца, некогда, вероятно, интенсивно черного цвета, теперь вылинявший и застиранный до серо-землистого оттенка, но добротный и крепкий, самое то для холодных весенних ночей. В довесок широкий ремень и пилотка без звездочки. Пилотка, пожалуй, лишняя, слишком неудобная штука в лесу, потерять проще простого. Вещи пришлись неожиданно впору, словно в собственный шкаф залез.
– Вы волшебник, Аркадий Степанович! – восхитился Зотов. – Все как на меня шито, тютелька в тютельку.
– Глаз у меня наметанный, – откликнулся Аверкин и вышел с хромовыми сапогами в руках. – Ого, а вы изменились. Были на чиновника похожи, а теперь вид боевой. Я редко когда ошибаюсь, с восемнадцатого года по хозяйственной части, солдатиков одел на пару дивизий. Меня сам Тухачевский благодарил! – И примолк, поняв, что сболтнул лишнее, упомянув опального маршала. – Сапожки вот примерьте, пожалуйста.
Зотов уселся, привычным движением намотал портянки, обулся, встал и щегольски притопнул каблуком.
– Два – ноль в вашу пользу, Аркадий Степаныч! Я уж тогда вконец обнаглею, позволите? Можно пилотку заменить на другой головной убор, и вдруг кобуру какую найдете, самую завалящую, под ТТ?
– Одну минуту. – Аверкин исчез в недрах склада.
Вернулся и протянул шерстяную кепку в мелкую полоску и потертую кобуру мягкой коричневой кожи, с отсеком под запасной магазин. Действительно, золотой интендант, все-то у него под рукой.
– Свою одежду оставьте, подлатаю, да и постирать нужно.
– Я ваш должник, Аркадий Степанович, – перед уходом поблагодарил Зотов.
– Сочтемся после войны, – слабо улыбнулся Аверкин.
Снаружи ждали хмурые, опухшие разведчики и бородатый партизан с недобрым взглядом, вчера доивший корову.
– Доброго утречка, – поздоровался бородач, всем видом показывая, что утречко ни черта не доброе и виноват в этом именно Зотов. С виду под пятьдесят, из-за неухоженной, черной с проседью бородищи толком не разберешь. Нос крупный, щеки рябые. Глаза, скрытые под густыми бровями, зыркали нагло и воровато. На плече мосинский карабин, за поясом пара гранат-колотушек, на патлатой голове лихо заломленный драный треух.
– Здрасьте, а корова где? – удивился Зотов, предпочитая таких ухарцев сразу ставить на место.
– Развелись, – буркнул мужик. – Не сошлися, значится, характерами. Меня маршал наш проводником к вам прислал. Кличут меня Степаном Мироновичем Шестаковым, прозвище Сирота. Можно просто: Степан Мироныч, можно Степан, можно Степка, мне один хрен с тобой детей не крестить. Куды идем?
