– А куда? – удивился Шестаков.
– Побродим по окрестностям и вернемся.
– Во, это дело! – обрадовался Степан. – Воздухом, значит, подышим? Лесной воздух-то, он пользительный, от всех болезней спасает!
– Вернемся, но по отдельности и разными путями, – пояснил Зотов.
– Колись, чего задумал? – спросил лейтенант.
– Убийца сегодня ночью должен прийти, так?
– Ну так.
– Решетов в санчасти будет один?
– Ну один. Он же приманка.
– Вот. Он приманка, а мы охотники. К вечеру незаметно вернемся в лагерь, засядем в госпитале и будем ждать. Дальше как карта ляжет.
– Незаметно? – фыркнул Карпин. – Ты никак шапкой-невидимкой обзавелся? За ней в последнее время шастал, весь загадочный такой из себя? К Бабе яге? К лесу передом, к тебе задом?
– Не получится незаметно, – согласился Степан. – Только ежели ход подземный копать, аки кроты.
– Ваш головастый командир все продумал, – успокоил Зотов и напустил туману. – Скоро сами увидите, осталось немножечко потерпеть. Ты, Степан, не отвлекайся, веди.
– Веди туда, не знаю куда, – насупился Шестаков. – Видал я это Малькинское болото, ничего тама нету, окромя тины, утопленников и огромадных лягух. – Он показал руками тварь в добрых полметра величиной. – Не знаю, чем эти дуры питаются, зайцами, поди, али заблудшими партизанами.
– Дорога там есть?
– Как не быть, – закивал Степан. – На болоте раньше староверы-окружники жили, которые после Раскола в топи ушли, сбежали от Никона, не желая троеперстием осеняться и противосолонью ходить. Посреди Малькинского болота остров стоит, лесом поросший, там и отгородились от жизни мирской. Цела деревня, избы поставили, церкву срубили, иконы старые и книги уберегли. Через болото гать тайную проложили, леса вокруг подсекли, поля рожью засеяли. Как гонения на них прекратились, начали к людям выходить, ягодой, дегтем и грибом торговать, дорогу лесную расчистили. К себе чужаков не пускали, береглись. Дожились в спокойствии и молитве до революции. А в двадцатом новая власть и до них добралась. А то как же, чего это они в лесу своем на лишае с мохом сидят и делиться с трудящимся прольетариатом никак не желают? Вдобавок Богу молятся, которого вовсе и нет. Значится, непорядок. Ишь чего удумали, в чаще, зверями дикими жить в отрыве от коллектива. Направили к ним продразверстку, сусеки проверить, и комиссара молоденького, просветительские беседы вести, о большевизме рассказывать. Дед мой проводником. Вышли к болоту, глядят – дым черный клубами плывет и гарью воняет. Староверы, прознав про гостей, в церкви затворились и подпалили сами себя. Скотину пустили под нож, даже котов и собак. Горит храм Божий, угли щелкают, пламя воет, а внутри хор литургию поет. Прокричали дважды «аллилуйя», и купол обрушился, все и сгорели дотла, почитай сотня невинных душ, детишки, бабы, жуткое дело. Комиссарик тот седеньким вернулся, дед мне рассказывал. С тех пор вера пошла – будто церковь сгоревшая в трясину ушла, а в полночь колокол бьет, манит мимохожего человека. Мы ребятишками пытались на тот остров попасть, на кости и черепа поглазеть, гать отыскали, да сгнила она к тому времени, зеленой водой залилась. Ванька Малышев завяз и чуть не утоп, веревкой вытянули, повернули назад. А колокол слышали, вот тебе крест.
– Прямо и слышали? – усмехнулся Зотов.
От рассказа по спине побежали мурашки. Лес словно стал гуще, насупился и помрачнел. Даже птицы умолкли.
– Хошь верь, хошь не верь, мне врать резону нет, – не обиделся Шестаков. – Мы, конечно, малые, несмышленыши были, но не глухие. В лесу ночевать затеялись, а с болота: бум-бум-бум, протяжно так, жалобно.
– Может, железка рядом или лесорубы работали? – предположил Карпин.
– Может, и лесорубы, – неожиданно легко согласился Шестаков. – Значица, к дороге этой идем?
– К ней, – кивнул Зотов. – Найдешь?
– Да уж как-нибудь постараюсь. – Степан сбавил шаг и пошел сзади, потеряв интерес к разговору.
Зотову полегчало, головная боль улеглась, оставив только давящую тяжесть в висках. Ноги обрели прежнюю твердость. Лес становился все гуще, с веток свисали набрякшие серые космы лишайника, волны порыжелого, мертвого мха выплескивались из чащи и обтекали растрескавшиеся булыжники, похожие на черепа. Пришло нехорошее ощущение чужого, враждебного взгляда. Шестаковские истории, что ли, на фантазию действуют?
– Ну пошто напираешь, места мало, щенок? – огрызнулся за спиной Шестаков.
– Я не напираю, – пискнул в ответ Колька.
– Как не напираешь, все пятки мне обступал! Держи дистанцию!
– Я держу-у, – жалобно, едва не плача, отнекался Воробьев.
– Чего тогда липнешь, как телок к мамкиной сиське?
– Да не липну я.
– Отвали, малец, не замай.
– Товарищ Зотов!
– Слушаю.
– Не могу я последним идти, – сознался Воробьев. – Мертвых староверов боюсь!
– Пф, – подавился смешком Шестаков.
– Миша, смени его, – попросил Зотов. До смерти напуганный замыкающий – гиблое дело. Не на прогулке. – Степан головным.
Карпин остановился, баюкая ППШ, и подождал, пока крохотный отряд пройдет мимо. Шестаков, ворча и ругаясь вполголоса, поменялся с лейтенантом местами, поддев напоследок Кольку:
