Зотов лежал неподвижно, боясь шевельнуться. Надо выждать. Он слышал, как в сарайчик при санчасти занесли Карпина и уложили рядом. Дверь мягко закрылась, стукнул засов, голоса затихли вдали. Все, добрались, можно распаковываться. Зотов забарахтался в саване, выпростал руку и содрал ткань с лица. Вокруг царила зыбкая полутьма, блекло-серый вечерний свет сочился в щели неплотно пригнанных бревенчатых стен. Зотов лежал на самом краю черной ямы. Одно неловкое движение – и привет. Вот зачем она тут? Надо при случае Ивашова спросить. Или не надо, крепче будешь спать.
Длинный сверток, лежавший по левую руку и очертаниями подозрительно похожий на человека, заворочался. Из куколки вместо прекрасной бабочки вылупился помятый и злой Мишка Карпин. Зотов приложил палец к губам и попробовал встать. Получилось плохо, затекшие ноги протестующе взвыли, суставы жалобно защелкали. Зотов подавил болезненный стон и ползком добрался до противоположной стены. Тихонечко постучал и прислушался. В санчасти приглушенно зашуршало, донеслись осторожные шаги, стена отъехала в сторону, пропуская в мертвецкую робкие отсветы керосиновой лампы. В открывшейся дыре показалось усталое лицо медсестры Людочки Беляковой.
– Товарищ Зотов, – прошептала она. – Спасите меня, я с ним не могу больше, сил моих нет.
Зотов обворожительно улыбнулся в ответ. Решетов определенно был в полном порядке.
Охотничий инстинкт, заставляющий вздрагивать от малейшего чиха и волнующий кровь, для сидящего в засаде меньшее из зол. Борьба с мочевым пузырем тоже терпима. Омертвевшие ноги как данность. Чувство опасности быстро сменяется апатией. Час, два – и тебя уже неодолимо тянет поспать. И черт с ней, с засадой, как-нибудь само образуется. Но самое трудное в засаде – это молчать. Так уж устроен человек, если он не один, то его неудержимо тянет поговорить. Пусть о погоде, детишках или еще какой чепухе. Молчать невежливо и противоестественно. Хотя бы пошлый анекдот рассказать. Любое затянувшееся молчание общественно порицается, выходит неловким и оставляет осадочек на душе. Молчуны не в почете. Они вроде что-то задумывают, пакости разные. Наверное, так повелось с первобытных времен, когда наши дикие предки, по кой черт спустившиеся с деревьев, жались друг к дружке мохнатыми спинами в темноте. Они сидели и разговаривали. Голос был единственным подтверждением, что тебя не утащили хищники. А если кого утащили, то это и к лучшему, значит, остальные переживут очередную страшную ночь и отомстят подвернувшемуся под руку мамонту. Молчание медленно убивает, вынуждает нервничать и стыдливо откашливаться, прочищая пересохшее горло. Твои чувства обострены, мозг паникует. Глаза видят людей. Открываешь рот и вовремя одергиваешь себя. Ты в засаде.
Света от керосинки хватало лишь для того, чтобы в землянке не устоялась полная темнота. Тени метались по низкому потолку, клубы мрака набухали вдоль стен, размывая очертания людей и немногочисленной мебели. Стрелки на циферблате застыли на без пятнадцати два и отказались идти. Оборот секундной, казалось, длился много часов. Зотов сидел полностью скрытый во тьме, перекатывая в пальцах левой руки кусок влажной глины. Из угла открывался великолепный вид на плотно закрытую дверь, все пересекающее линию огня убрано. «Шмайссер» снят с предохранителя, указательный палец вдоль спусковой скобы. Одно мгновение от оценки опасности до принятия решения и начала стрельбы. Рядом, на подстилке, два дополнительных магазина. Авось не понадобятся, лучше взять сволочь без боя. Если, конечно, придет. Кобура с ТТ расстегнута, нож в сапоге. Вроде готов. Зотов старался дышать размеренно и неслышно, успокаивая расшалившиеся нервишки.
Карпин расположился в противоположном углу и словно умер, ни звука, ни шороха. С Решетовым было сложнее. Соскучился капитан по общению, еле угомонили. Людочка от него пряталась и ревела ревмя. Ухаживать Решетов мастер. Ничего, вытерпела, ей это зачтется при раздаче наград.
Медсестра, сгорбившись, сидела за дощатым столом возле нар, бессильно уронив голову на руки. Из-под косынки змейкой выбилась темная прядь. Намучилась девка. Но не спит, вся на иголках. За нее Зотов переживал больше всего. Мужики – тертые калачи, пороха вдоволь нанюхались, а девчонке семнадцать лет, для нее война только страшные байки и раненые, требующие ухода и ласки. Она видела кровь, видела страдания, видела смерть, но не войну. Девочкам не нужно видеть войну. От этой мысли становится стыдно. Сколько их, таких Людочек, вчерашних школьниц и любящих дочерей? Сотни тысяч, миллион? Радистки, телефонистки, зенитчицы, медики, летчицы, партизанки и снайперы. В самом пекле страшной войны. Забывшие косички и бантики, забывшие первые робкие поцелуи, сменившие туфельки на безразмерные сапоги. Девочки, милые девочки… Простите нас, если сможете. Ведь это мы пустили немца сюда. Мы, обязанные вас защищать.
