Спальня покойного хозяина располагалась за занавеской. Крохотное личное пространство без намека на тайную жизнь. Никаких окровавленных ножей, планов убийств, отрезанных ушей и приколоченных к стенам фотографий будущих жертв. Узкие нары аккуратно застелены шерстяным одеялом в крупную клетку, чурбан, заменяющий табуретку и стол, на гвозде ватник, прожженный на рукавах, в углу пара сапог и потрепанный чемодан, окованный металлом по уголкам.
– С чего начнем? – спросил Решетов, потирая руки.
– Все к черту переворачивайте, – велел Зотов, обводя взглядом фронт предстоящих работ. – Постель, одежду, карманы. Распарывайте швы, выворачивайте обувь, проверяйте под стельками.
Управились минут за пять. На перерытую койку легла кучка находок, ничего примечательного, обычный набор мужика средних лет: бритва, помазок, треснувшее зеркальце, сменное белье, перочинный нож с перламутровой рукояткой, перья для ручки, моток проволоки, денег россыпью общей суммой сто двадцать рублей сорок копеек, портянки, мыла кусок. В чемодане нашлись документы, перетянутые резинкой: удостоверение личности командира РККА на имя Аверкина Аркадия Степановича, интенданта третьего ранга, 1897 года рождения, призванного в городе Тула; различные справки; вещевая книжка; и, о чудо, партбилет РКП(б) в потертой красной обложке за номером 153457. Ничего себе!
Зотов пристально посмотрел на Решетова.
– Никит, вот ты человек не трусливого десятка, боевой офицер.
– Я такой, – без ложной скромности подтвердил Решетов.
– А из окружения с документами вышел?
– Отстань.
– Честно.
– Потерял. – Решетов отвернулся и заскучал. – Или украли. Люди пошли – чуть зазеваешься, последнее умыкнут. Был у меня один случай…
– Позже.
Решетов обиженно засопел.
– У тебя украли, а Аркаша с полным набором.
– Хер ли, герой.
– Рисковый парень, – предположил Карпин. – Или дурак, одно другому не мешает. С партбилетом по немецким тылам.
– Нет, ну удостоверение личности – я еще понимаю. – Зотов в задумчивости полистал маленькую книжечку. – Интендант третьего ранга, птица не особенно высокого полета. По-нормальному это кто, старлей?
– Капитан, – поправил Решетов.
– Я и говорю. Ничего страшного капитану в плену не грозит, на равных правах. Но партбилет – это почитай смертный приговор, сами знаете, как в начале войны партийных из колонн военнопленных выводили и у дороги стреляли. До первого патруля. Огромный риск, и ради чего? Цель должна быть соразмерной. – Зотов изобразил руками весы. – На одной чаше цель, на другой – твоя жизнь.
– Аркаше нужна была чистая биография, – предположил Решетов. – Чтобы комар носа не подточил. В партизанах особо не проверяют, больше на слово верят, но все равно так надежнее, ты не пойми какой хер с горы, а человек, сохранивший в окружении партбилет. Высокие должности и тепленькие места обеспечены. Что на Аркашином примере и видим.
– Хорошая версия, – согласился Зотов.
– У меня еще одна есть, – поделился Карпин. – А если бумажки состряпаны абвером? Типографии у сволочей – закачаешься, нам на занятиях показывали, без бутылки не отличишь.
– Не исключено. – Зотов принялся изучать удостоверение. Серая шершавая обложка с тиснеными буквами и звездой, шрифт стандартный, серия, номер. Фотография пухлощекого, сытого, довольного жизнью Аверкина. Бумага родная, желтая, из отходов. Немцы на белую шлепают, с жиру бесясь. Печати размытые, буквы косые, а немцы аккуратисты – у них по линеечке все. Невдомек гансикам, что небрежности эти специально допущены, чтобы при проверке документов любой солдатик почуял неладное. Тут никаких признаков абвера, ни единой зацепочки. Зотов бросил корочки на одеяло и сказал:
– Чистые документики, не подделка.
– А ты эксперт? – парировал Решетов.
– Не особо.
– Ну вот.
– Еще странность видите?
– Немецкого кителя с железными крестами нет?
– Нет самых личных вещей, – в тон ответил Зотов. – Ничего, связывающего с прежней жизнью: фотокарточек жены и детей, ключа от дома, писем, вышитого носового платка. Ничего. Человек без прошлого.
– Разведчики, уходя на задание, оставляют личные вещи, – насупился Карпин.
– А партбилет берут?
– Нет, конечно.
– Вот я и говорю – странно все это.
– Ничего странного. – Решетов обвел склад тяжелым взглядом. – Аверкин – немецкий агент с липовыми документами и легендой, обученный убивать. Сколько парней положил? Моих парней. Эх, такие бойцы были, такие бойцы… Я с ними с первых дней, в боях, в отступлении, мы последний кусок гнилой конины делили, а он… тварь!
Решетов в бессильной ярости врезал кулаком в стену и застыл мрачным надгробием. Желваки играли на узком, заросшем щетиной лице. С разбитых костяшек на пол капнула багровая кровь. Землянка погрузилась в тягостное молчание. Решетов зловеще улыбнулся и, словно очнувшись, хлопнул Зотова по плечу.
– Ничего, Витя, ты его завалил. Я должен был, да чего уж теперь, главное, срезали мразь и больше никто не умрет. Крути дырку для ордена! Уступаю, он у тебя, поди, первый.
