– А может, ну его на хер, Глинное это? – состроил жалостливое личико Шестаков. – Сколько по лесам маемся? Отдохнуть бы. Баньку организуем, отоспимся, горяченького наконец поедим, обмундировку заштопаем, а то оборванцы, стыдно смотреть. Чистая шайка-лейка. Меня давеча старичок благообразненький спрашивал – не атамана ли Куницына я вестовой, шалила тут банда в Гражданскую, вот ему и причудилось, больно обликом схож. Лошади и той роздых нужон, а тут свой, советский военнослужащий. Чай не старый режим. Надсадимся, кто Родину защищать будет? Колька Воробей, нет его свирепей?
Колька вспыхнул и сжал кулаки, Зотов жестом успокоил пацана и задумался. Передохнуть тянуло неудержимо, казалось, положи голову на подушку – и провалишься в забытье на несколько суток, восполняя иссушающий хронический недосып. А потом есть до отвала, хорошо бы наваристых щей и жареной картошки со свининой, луком и шкварками, и чтобы поджарок хрустящих побольше. И стакан холодного молока. А потом опять спать, спать без снов и ожидания, что какая-нибудь сволочь растормошит. Ну хорошо, так и сделаем… после войны. Зотов поднял запавшие глаза и сказал:
– Идем в Глинное.
– Я так и хотел, – покорился Степан.
– Далось тебе! – Решетов звучно хлопнул по бедрам. – Думал, ты со мной, обеспечивать охрану совета.
– Когда уходишь?
– Через час – через два. Нищему собраться – только подпоясаться. Мне лишние глаза и руки позарез нужны.
– Виктор Палыч! – тут же заныл Воробьев.
– Ну?
– Можно мне с товарищем капитаном? Пожалуйста! – Глазки умоляющие, как у проголодавшегося щенка.
– Ты на колени пади, – любезно подсказал Шестаков.
– Виктор Палыч! Отпустите.
– Да легко. – Зотов не стал безжалостно топтать мальчишеские мечты. Чего уж там, заслужил, пускай порадуется пацан. – Возьмешь бойца, Никит?
Решетов внимательно посмотрел на замершего Кольку и улыбнулся краешком рта:
– Я только за. Мне и так Марков четверых навязал. Я сначала взъерепенился, говорю: «Федрыч, ты знаешь, я в группу чужих не беру». А он уперся, руками машет, приказывает, ну я и смирился. А Колька свой в доску парень! Не глядя беру!
С опушки Глинное просматривалось в оба конца. Село на полсотню дворов надежно укрылось среди дремучих брянских лесов, связанное с обжитыми местами единственной грунтовкой на Навлю. С приходом весны дорога превратилась в непроходимую хлябь. Черные крыши дыбились вдоль единственной улицы растрепанными вороньими гнездами. У колодца набирала воду баба в цветастом платке. Побрехивали собаки. Несколько пацанят удили рыбу в узкой, мутной реке, грязная коза воровски хрумкала молоденькие яблоневые листы. В центре села крестами в небо вознеслась деревянная церковь. Настоящая пастораль. Немецкого присутствия не наблюдалось. Оно и понятно, немцам тут делать нечего.
– Который дом? – прошептал лежащий рядом Шестаков.
– А я знаю? – удивился Зотов, пытаясь выскрести набившуюся за шиворот сухую хвою. – Колька сказал: Антонина Лазарева, без адреса. Кто у нас местный?
– Я в Глинном этом не гостевал, – огрызнулся Степан. – Глухомань, только медведи на околице сруть, ни клуба, ни танцев. Бывал, конечно, но знакомств полезных не заимел. Вон та изба на краю, под березой кривой, там товарищ мой, Фролка Гуриков, жил.
– Ну так сходи повыспрашивай.
– Я бы сходил, мне в удовольствие, да Фролка, сукин сын, еще до войны возомнил, будто я у него корову увел, гонялся за мной с топором и обиду великую затаил. С тех пор дружба наша расстроились. Даже не знаю с чего.
– Украл, корову-то? – уличил Зотов.
– Да как можно? – изобразил возмущение Шестаков. – В святом писании сказано: не убий, не прелюбодействуй, не укради…
– Ты мне штучки эти религиозные брось.
– Аверкину, члену партии чуть не с Бородинской баталии, можно святыми книгами баловаться, а мне, значит, нет? Угнетение это.
– Так украл или нет?
– Нет – сказал. Сама увязалась, может, полюбился я ей, а может, веревка за плечо причепилась, не ведаю, а животной неумной разве залезешь в башку? Иду лесом, слышу – будто колокольчик бренчит. Ну, думаю, чудится, леший, паскуда лохматая, манит. Иду и не оборачиваюсь, нельзя оборачиваться, бес заберет. А оно бренчит и бренчит. Ну я десятка не робкого, приготовился черта крестом осенить – батюшки-светы, Фролкина коровка сзади стоит и с любовностью великою смотрит, лахудра рогатая. Убеждать ее пробовал, говорю: «Голубушка, иди домой, дура». Не разумеет, мычит не по-нашему. А уж затемно было, до Фролки далече, а в лесу разве можно скотину бросать? Что я, изверг какой? Привел в Навлю, велел одному цыгану коровенку хозяину отвести с извинениями. А он шельмой оказался – взял и пропал, ни его, ни коровы. А Фролка не понимает, милицию вызвал…
– Хв-ватит, Степан, прекрати. – Зотов, сдерживая смех, стащил кепку и прикрыл лицо. – Уймись.
– Почем корову-то продал? – давясь, просипел Карпин.
– За тыщу рублев… – Шестаков осекся, сболтнув лишнего. – Твою-разэтову, не путай меня, скотинину эту я хозяину отослал…
