Село словно вымерло, ни души, даже собаки не тявкали, только ветер перебирал верхушки огромных тополей и плакучих берез. Шестаков зыркал по сторонам, видимо, опасаясь появления коровьего мстителя и бывшего дружбана Фролки Гурикова с претензиями и топором. В темных окнах изб угадывалось движение, колыхались занавески, мелькали белые лица. Отряд шел по ухабистой улице, чувствуя на себе пристальные колючие взгляды. За спиной скрипели калитки и появлялись усталые, обесцвеченные, поникшие люди – бабы, детишки и старики, жители брянских деревень сурового военного времени. Зотов поежился, чувствуя себя экспонатом музея. Люди смотрели, и в глазах их стояли страх, боль и молчаливый, выстраданный укор. А еще теплилась надежда. И от этой молчаливой надежды становилось хуже всего. Зотов шел, подняв голову и выпрямив спину, чтобы измученные женщины и голодные дети видели – здесь, в оккупации, под кнутами и пулями фашистских зверей, советский человек идет открыто и ничего не боясь, кроме собственной совести. Эта вера была единственным, что Зотов мог сейчас дать местным.
Сельсовет он увидел издалека и, отсчитав третий дом, вошел в приоткрытую калитку, не обращая внимания на остервенело бросившуюся под ноги мелкую собачонку. Анька пошла следом, Шестаков с Карпиным остались приглядывать. Зотов постучал в дверь, негромко, но уверенно. В избе скрипнули петли, послышались шаги, лязгнул засов, и на пороге возникла высокая полная женщина, с мокрыми руками и вышитым полотенцем через плечо. С рябоватого лица внимательно глядели серые глаза в оборке мелких морщин.
– Здравствуйте, вы Антонина Лазарева? – вполголоса спросил Зотов.
– Ну я. – Женщина смотрела без особого страха.
– Мы из партизанского отряда «За Родину».
Взгляд Антонины скользнул по гостям, задержавшись на оружии и снаряжении.
– Проходите. – Хозяйка посторонилась, пропуская в сени, огляделась по улице и плотно притворила дверь.
В избе было чисто, обстановка скудная: деревянная кровать, обшарпанный стол, пара стульев и лавок, огромная беленая печь. На темной бревенчатой стене фотографии. В тазу отмокал закоптившийся чугунок. Рядом, держась за занавеску, стоял, покачиваясь на кривых ножках, карапуз лет трех с измусоленной коркой хлеба в руке, одетый в порядком изношенную рубаху, оканчивающуюся в районе пупа. Малец, забыв про кусок, округлил глазенки и, насупившись, спросил:
– Теть, а то кто?
– А ну брысь на печь! – Послышался легкий шлепок по голой заднице, малец оторвался от пола и перекочевал на лежанку.
– Племянник, – извиняясь, сказала Антонина. – Сестрин сынок. Она у меня в партизанах, вот и вожусь.
– Значит, наш малец, партизанский! – Зотов нашарил в кармане кусок побуревшего рафинада и протянул пацану. – Держи, герой.
Мальчонка попятился и исчез в ворохе одеял и тряпья.
– Не возьмет, – улыбнулась хозяйка. – Он у нас скромный, сторонится чужих.
– И правильно. – Зотов, оставив сахар на краешке лежанки, повернулся к женщине. – Меня зовут Виктором, а вас как по батюшке?
– Да чего мы, в райкоме? – отмахнулась она. – Антонина я, так и зови.
– Мне нужно поговорить с вами об Олеге Ивановиче.
– Ох. – Антонина тяжело опустилась на лавку и махнула на стулья рукой. – Вы садитесь.
Зотов с Анной присели. По избе распространялся запах вареной картошки.
– Вы знаете, что он погиб? – спросил Зотов.
– Знаю. – Антонина смотрела в сторону.
– Я расследую его смерть.
– Понимаю.
– Вы хорошо его знали?
– Нет, вообще не уверена, что кто-то знал его хорошо. Олег Иванович был человек очень осторожный, душу не открывал. Уж о делах я и не говорю.
– Часто виделись?
– Один-два раза в месяц. Он ходил по району, у него везде были свои люди, а ко мне заходил ночевать, если из Навли возвращался в отряд.
– От него кто-то приходил?
– Никогда. – Антонина не знала, куда деть большие, раздавленные работой руки.
– Я сейчас задам неприятный вопрос. – Зотов прокашлялся. – У вас были с Твердовским личные отношения?
– Кыс-кыс-кыс! – прозвучало с печи.
– Я тебе дам кыс-кыс, атаман. – Антонина погрозила племяннику кулаком. – Спокою коту не даешь, всего истаскал!
– Кыс-кыс.
– Чтоб тебя. – Антонина вновь села, пряча увлажнившиеся глаза. Вряд ли из-за кота. – Измучил животную, Васька уж и домой не идет, как увидит паршивца – сигает в кусты. – Она поскребла ногтем невидимое пятно на столе. – Ничего с Олегом Ивановичем у нас не было, хоть я и не против была. – Антонина глянула с вызовом. – Ночевал изредка, продукты носил, у меня малец, хочет архаровец жрать, так я…
– Вы не оправдывайтесь, не надо, – успокоил Зотов. Мысли складывались в единую цепь. Значит, никакого интима, врать Антонине смысла нет. Тогда зачем особисту распускать и поддерживать слух? Ответ один – лейтенанту требовалась веская причина отлучаться из отряда якобы по личным, далеким от партизанских делам. Антонина только прикрытие.
– У него жена в Брянске, он мне рассказывал, – всхлипнула хозяйка. – Любил он ее, пуще жизни любил, я даже завидовала, чего греха-то таить. Я одинокая, а он, а он…
Анна пересела к женщине и обняла за сотрясающиеся в рыданиях плечи. Кошачий агрессор притих.
