Зотов читал, погружаясь в трясину крови, ужаса и предательства. От надежды на скорую победу к полному разочарованию и помешательству. Редкие, пронзительные в своем содержании записи. Постепенно примешивающиеся нотки безумия. Смерть, отчаяние и животный ужас, потеками сочащиеся с пожелтевших страниц. Ближе к середине появились цитаты из Библии. Коммунист и подпольщик надломился в определенный момент. Отчеты о боевых операциях сменялись сценами из жизни города: виселицами, массовыми расстрелами, голодом. Тяжелая поступь нового немецкого порядка. Двадцать две страницы кошмара, с первого дня оккупации до прихода в лагерь партизанского отряда «За Родину». Между этими событиями три страшных месяца. Боль и немыслимые душевные муки. Запятнанная совесть, сводящая человека с ума. Дневник как единственный якорь, удерживающий Аркадия Аверкина от падения в бездну.
Зотов рванул душащий воротник, воздуха не хватало. Он не заметил, как полетели оторванные с мясом пуговицы. Марков сидел, не в силах нарушить молчание и не понимая, что происходит.
Последняя запись после долгого перерыва, 1942 год:
У Зотова из горла вырвался сдавленный хрип. Так хрипит загнанный раненый зверь. Дневник убийцы дал ключ к разгадке. Игра подошла к завершению. Зотов нашарил в кармане позабытую записку Каминского и, уставившись пустыми, омертвевшими глазами на перепуганного Маркова, сказал тоном, не терпящим возражений. Его голос был глух:
– Мне нужен журнал боевых действий отряда, прямо сейчас. И пусть позовут Анну.
Последняя роль для Ерохиной, нечто страшное для всех остальных. Марков унесся, не задавая вопросов, а Зотов уже забыл про него. Он лихорадочно искал в бумагах Твердовского списки личного состава, чувствуя, как мгновенно промокшая гимнастерка липнет к плечам и груди.
Урочище Брюховатое проявилось на фоне ночного неба темной громадой брошенной церкви. Крест колокольни цеплялся за звезды и мертвенно подсвеченные луной облака. Центральный купол обрушился, четыре малые главы зияли прорехами сорванной кровли. В стрельчатых окнах прыгали отсветы пламени, и вся эта картина навевала грусть и мистическую тоску.
Зотов шел по лесной заросшей дороге в открытую, не таясь и даже специально насвистывая. Очень бы не хотелось, проделав долгий и утомительный путь, нарваться на очередь от часовых. Автомат он забросил за спину, шагал осторожно, поминутно подсвечивая под ноги фонариком и вполголоса матерясь. Время перевалило за первый час ночи.
– Стой! – грозно окликнули из темноты.
Зотов послушно остановился.
– Кто таков? – Голос показался знакомым.
– Ты, Пакшин? – осведомился Зотов. – Это Зотов, помнишь, ты кашей кормил? Мы с тобой в одной землянке чуть на гранате не взорвались.
