– Теперь даже не знаю, вроде и не к спеху уже, – развел руками Зотов. – Всех так встречаете?
– Перед Богом все равны, вот и встречаю всех одинаково.
– Думал, мне одному такая честь.
– Времена нынче смутные, прошу прощения, – без тени раскаяния сказал человек. – Кругом банды, житья не дают, грабят народ, бабенок насилуют, непотребства чинят, вот я с Божьей помощью и обороняюсь.
– Приходилось стрелять?
– Бог миловал. Но если придется – не дрогнет рука.
– Верю. Пулеметик откуда?
– Пожертвование, – не моргнув глазом соврал священник. – Приход бедный, я любой мелочи рад. Тут крошка, там ерошка…
– Меня можете не бояться, я из партизанского отряда.
– Так я и не боюсь, – фыркнул пулеметчик. – А партизаны все разные, кто немца бьет, а кто курей со двора прет. Какого отряда?
– «За Родину». Знали Олега Твердовского?
– Он умер, Царствие Небесное.
– Я в Глинном именно по этому делу.
– Олег Иванович, бывало, ко мне заходил, о мирском говорили, хороший был человек. – Бородач поднялся из-за пулемета, вышел на свет и представился: – Отец Филофей.
С правильного, словно высеченного из камня, лица смотрели умные, внимательные глаза. Священник оказался моложе, чем можно было предположить, лет сорока, высокий, худощавый, бледный, с запавшими щеками и окладистой бородой.
– Виктор Зотов. Смотрю, немноголюдно у вас.
– Время сейчас неурочное, службы нет, – пожал плечами священник. – Так чем могу? Крещение, отпевание, исповедь?
– Нет, благодарю. У меня богословский вопрос. – Зотов сунул руку за пазуху.
– Весьма неожиданно. – В бороде священника спряталась мимолетная улыбка.
– Мы вообще неожиданные. – Зотов вытащил Библию Аверкина.
– Партизан со Священным писанием?
– Партизан с Библией, священник с пулеметом, во времечко, а? – Зотов открыл нужную страницу. – Посмотрите цитату.
– Позвольте. – Филофей принял книгу. – Да, знаю, Бытие, глава девятая, стих шестой. Ветхий Завет.
– Что это означает?
– Вам нужно толкование? Хм: «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека». Тут достаточно просто: вспомним историю Каина, если до Потопа Господь сам наказывал убийц, то позже передал эту власть людям. Нет греха страшнее убийства, это тягчайшее из преступлений должно быть ограничено ужасом перед неизбежностью наказания. Убить человека – значит оскорбить самого Бога, ведь человек создан по образу и подобию и несет в себе частицу Божьего образа. Убийца должен заплатить за преступление жизнью.
– Хорошо, подтвердили догадки, – кивнул Зотов. – Тогда второй вопрос: человек, отметивший этот стих, убивал людей с особой жестокостью и оставлял на телах метку – цифры девять и шесть. Как с этим быть?
– Вы полны сюрпризов. – Священник пригладил бороду. – Не понимаю… Возможно, если бы я мог с ним поговорить…
– Он мертв.
– Ох, ясно. Тогда могу только предположить: этот человек взял на себя обязанность карать виновных в преднамеренных убийствах. Кто убиенные?
– Партизаны.
– Хм. – Филофей на мгновение задумался. – Вашего отряда?
– Нашего.
– Странно. Про «За Родину» я от Олега Ивановича слышал только хорошее. Несомненно, партизан можно причислить к убийцам, вы уж простите…
– Да ничего.
– Но воин, обнажающий меч во имя Отечества, под категорию преднамеренных убийц не может попасть. Церковь благословляет защитников Родины, и глава шестая тут ни при чем. Если честно, я в замешательстве.
– Похожие ощущения. Мог этот человек быть сбрендившим на почве религии? Сумасшедшим? И никакой связи между стихом и убийствами нет?
– Наверное. Почему бы и нет? Я не специалист в психиатрии, возможно, если бы я побольше узнал про этого человека…
– Не могу.
– Понимаю. И Олег Иванович секреты любил, был у него пунктик такой. В рассказанной вами истории скрыта загадка.
– И разгадки, к сожалению, нет, – вздохнул Зотов, собираясь уйти. – Спасибо за помощь.
– Не многим помог.
– Последний вопрос, так, для собственного успокоения. Немцы снова церковь открыли, вы им служите?
Губы священника вновь тронула улыбка.
– Богу служу. Пускай наивно звучит. Все проходяще – немцы уйдут, большевики уйдут, страны и народы исчезнут в тлене и прахе. А Господь останется: в небе, в земле, в людях и храмах. – Он коснулся рукою стены. – Будет время – заглядывайте, поговорим.
– Может быть, – без всякой уверенности ответил Зотов. – Всего наилучшего. – Он подобрал оружие и вышел на воздух.
В отряд вернулись к обеду. Зотов был апатичен и вял. Поход в Глинное только добавил вопросов. Хотелось бросить все и поднять лапки вверх. Сдаться, повесить смерти Твердовского, Малыгина и остальных на Аверкина, и плевать на все нестыковки и несуразности. Война все спишет. Иначе измучишься сам и измучишь людей. А они не железные. Карпин и тот, вроде двужильный, сильно сдал и осунулся за последние дни.
– Товарищ командир с полчаса назад прибегал, велел, как появитесь, сразу к нему. Аж подпрыгивал, – буркнул хмурый часовой на подходах к партизанскому лагерю.
Зотов велел своим отдыхать, забрал бумаги Твердовского и ускорил шаг. Чего это Федорыч всполошился?
Марков, нервно расхаживающий возле штабной землянки, накинулся коршуном и затащил внутрь.
