– Виктор Павлович, Виктор Павлович…
– Да успокойтесь, товарищ командир.
– Успокоишься тут! Разве навечно. – Лицо Маркова покрылось испариной, губы дрожали. – Я в Центр насчет Аверкина отрадировал в шесть утра…
– Отличная работа!
– Спасибо… Тьфу! Вы дослушайте, Виктор Павлович! Ответ пришел!
– Пф, – поперхнулся Зотов. Не могло этого быть! Ну никак не мог громоздкий бюрократический аппарат обернуться за шесть часов! Сказка, небывальщина, миф!
– Тут такое, тут такое… – Марков, весь надувшись от напряжения, сунул текст ответа с Большой земли. – Читайте!
– Кто знает о шифрограмме? – прохрипел Зотов, без сил валясь на жесткое ложе. Колени вмиг стали ватными, подленький холодок побежал по спине.
– Никто, никто, – скороговоркой зачастил Марков. – Вы, я и радист. Чего делать-то, Виктор Палыч?
– Спокойствие сохранять, – неубедительно буркнул Зотов. Решение нужно было принимать прямо сейчас, не показывая, что растерян. – Возьмите людей и снова обыщите склад, вскрывайте полы и стены, обшаривайте каждый ящик и уголок. О любой странной находке докладывайте немедленно. Кружевные подштанники и женская одежда не в счет.
– Думаете…
– Я ни о чем не думаю.
– Понял, сделаем. – Марков стреканул испуганными глазами и убежал.
Зотов привалился к стене. Аверкин – сотрудник НКВД, коллега по цеху, мать его так. Не было печали, черти накачали. Участник героического киевского подполья, невесть как и с какой целью очутившийся в брянском лесу. Предположения? Как водится – никаких.
Хотелось одного – забраться в чащу, выгнать медведя, уединиться в берлоге и жить праведной жизнью отшельника, пока это все не закончится. Мечты идиота. Материалы дела засекретить и передать в Центр… Угу, а если никаких материалов и нет? Во всей этой катавасии Зотов и думать забыл о бумажной работе. Ну Аверкин, ну сукин сын. А в Центре потребуют, ох как потребуют, там немножко не любят, когда один агент убивает другого. Странные люди. Теперь все жилы повытянут. А и пусть… Зотов неожиданно понял, что ему все равно. Его захлестнуло безразличное, вялое равнодушие. Абсолютная покорность судьбе, неприличная члену партии и бравому партизану. Дальше фронта не сошлют… Мысли путались, измученный недосыпанием мозг норовил отключиться. Может, тут кругом агенты одни? Марков, Лукин, одноногий повар… Какая чушь… Какое сегодня число? Не все ли равно? Самолет, нужен самолет… Библия…
Веки слипались. Зотов клюнул носом и незаметно уснул. Снился ему почему-то отец Филофей, поливающий из пулемета немецких псов-рыцарей, в кольчугах и шлемах с рогами. Немцы сотнями падали, выстилая телами почерневший, источенный огнем и порохом снег. Филофей хохотал и строчил, по колено засыпанный желтыми гильзами, не видя, как сбоку, ползком, подбирается фашист с крестом на латах, автоматом за спиной и ножом в правой руке. Фашист на миг обернулся, и Зотов узнал Аверкина со страшным, обезображенным ненавистью лицом. Зотов распахнул рот в немом крике, хотел предупредить Филофея и не успел…
– Товарищ. – В сон ворвался чужой голос, кто-то тронул Зотова за плечо. – Товарищ!
– А? – Зотов резко сел и, еще не проснувшись, нашарил рукоять автомата. Мутное пятно перед глазами сфокусировалось в поросшее редким пушком молодое лицо.
– Командир зовет, – робко пояснил молоденький партизан в драном пиджаке. – На складе он.
– Иду. – Зотов тяжело взгромоздился на подгибающиеся ноги, мельком взглянул на часы. Спал он двадцать минут. Неужели Марков с добычей? Башка раскалывалась, в висках тукала вскипевшая кровь. Зотов вывалился на улицу и пошел к складу, глотая свежий воздух и растирая щеки и опухшие, слезящиеся глаза.
В складскую землянку он едва не упал, в последний момент успев схватиться за притолоку. Марков поработал на славу, обитель Аверкина оказалась перевернута вверх дном, пол перекопан, хоть картошку сажай. Сам командир сидел на стуле с загадочным и довольным видом, держа жестяную коробку.
