Орудие облепили со всех сторон, как пыхтящие, матерящиеся, нещадно вспотевшие муравьи. Лафет оторвался от земли, колеса с натугой покатили по мягкой земле. Зотов чувствовал, как разрываются мышцы. Никогда не завидовал полковым артиллеристам, на войне им достается самая тяжелая, грязная и опасная работенка, хуже лишь у танкистов, эти вообще смертники в своих железных гробах. Рядом отдувался покрасневший Шестаков, цедя проклятия сквозь сжатые зубы. Доволокли до деревенской улицы – стало полегче, обрезиненные колеса завращались быстрей. Показалась школьная крыша, обшитая листами крашеного металла. Мимо пробежали партизаны и пропали за поворотом. Перестрелка чуть поутихла, со стороны школы садили одиночными.
Спрятавшись за обветшавшей избой и густющими зарослями терновника, «бобика» выкатили на прямую наводку. Дистанция метров сто пятьдесят.
– Артиллеристы есть? – спросил Зотов.
– Я! – чертом из табакерки подскочил партизан в драном ватнике.
– Наводчик?
– Заряжающий.
– М-мать. Ладно, выкрутимся. Осколочно-фугасный, заряжай! – Зотов приник к панораме. Давненько не имел дела с артиллерийским прицелом, года, почитай, с тридцать восьмого. Ничего, это как на велосипеде, рефлексы не забываются. Школа застыла в мутном окуляре. Времени хватит на два, максимум три выстрела, потом располосуют из пулеметов. Ну, понеслась.
– Огонь!
Оглушительно грохнуло, орудие взбрыкнуло ретивым конем и окуталось облаком белого вонючего дыма. «Лишь бы не перелет», – пришла запоздалая мысль. С ездой на велосипеде Зотов ошибся. Снаряд ухнул к подножию стены, ковырнув пласт земли и разворотив кладку. Пулемет ошарашенно примолк, но тут же заработал вновь. Зотов отдал должное невидимому стрелку. Полицай мгновенно сориентировался на вспышку и дым. Пули принялись резать терновник, одна дзинькнула в щит и отрикошетила, злобно визжа.
– Заряжай! – заорал Зотов, колдуя с прицелом. – Огонь!
Снаряд угодил в окно второго этажа и разорвался внутри. Рамы вылетели наружу, крыша вспучилась. Школа лопнула, как консервная банка, брошенная невскрытой в костер. Ощерилась зубьями искореженного металла и сломанных балок. Попадание встретили радостным воем. Полицейские пулеметы заткнулись.
– Заряжай! – Зотов азартно завращал барабан прицела. Надо долбить, раз удача поперла.
Выстрелить не успели. В окне школы задергалось белое полотнище и испуганный голос заорал:
– Не стреляйте! Сдаемси!
– Вот и повоевали, всем спасибо, – невозмутимо сказал Шестаков и уселся на лафет, набивая табачком самокрутку.
– От орудия ни на шаг, – приказал Зотов и опрометью кинулся через улицу. Решетова нашел на прежнем месте. Капитан заключил Зотова в объятия и прокричал:
– Ну и стервец ты, Витя! Щелкнул орешек! Спасибо, дорогой!
– Да не на чем, – поскромничал Зотов. – Школу окружили?
– Обижаешь. Пошли пленных вязать.
Они подобрались ближе, и Решетов гаркнул, сложив ладони в подобии рупора:
– Эй, в школе! Выходи по команде, оружие на землю! Первый пошел!
После короткой паузы дверь распахнулась, показался сутулый, втянувший голову в плечи мужик. Засеменил в сторонку и неуклюже бросил винтовку.
– Следующий!
Всего из школы вышли девять человек. Полуодетые и босые, они сбились плотной испуганной кучей.
– Все?
Пленные нерешительно затоптались. Полицай в годах, со шрамом на небритой щеке, тихонечко отозвался:
– Никак нет. Пятеро остались.
– Какого хрена сидят? – интеллигентно удивился Решетов.
– Ну это… – замялся полицай. – Там Ефим Пискунов, Юрка Коломец, Ванька Гаврилов и с ними двое. Они зимой с каминцами партизанские семьи стреляли, людев заживо жгли. Душегубы. Потому к вам и не выйдут, знают, пощады не жди. Мы как сдаваться порешили, они в подвал утекли.
– Убрать, – приказал Решетов и первым направился в школу. Зотов не отставал. Внутри густела полутьма. Под ногами шелестел мусор: тетрадки, чернильницы, детские рисунки. По коридорам гулко топали партизанские сапоги. Зотов заглянул в ближайшую дверь. Кабинет литературы. Со стен печально глядели Толстой, Пушкин и Гоголь. Парты сдвинуты, заставлены пустыми бутылками и открытой немецкой тушенкой. Тут жрали и пили. На полу ковер окурков. В следующем классе десяток полосатых матрасов. Запах перегара и пота. Тут спали. В библиотеке книги сброшены со стеллажей, все перевернуто, вонь жженой бумаги. Тут, сука, читали. Новый немецкий порядок превратил школу в грязный притон. Какие же мрази. Через пару дней раструбят, как лесные бандиты напали на школу. Портрет Ленина исполосован ножами и исписан похабщиной, карта Советского Союза разорвана в мелкие лоскуты. На коричневом глянце школьной доски криво нацарапана свастика.
