На втором этаже каждый шаг поднимал тучи кирпичной пыли. Взрыв разметал дощатые перекрытия, осколки иссекли стены. У вывороченного окна в три погибели согнулся мертвец, скалясь жуткой улыбкой на закопченном лице. Хорошее попадание, зачет. В соседней каморке брошенный пулемет, на станке, с еще теплым стволом. Пол завален гильзами. У стены полицай с пулевым отверстием ниже левого глаза. Работа Есигеева. Снизу донеслись призывные крики. Ребята отыскали подвал, обычный деревенский лаз. Люк сдернули веревкой, привязанной за кольцо. Из черного зева вырвался холодок, а следом – короткая автоматная очередь. Огрызаются, суки.
– Не балуй! – прокричал партизан. – Выходь по одному, не то гранатами подорвем.
– Иди на хер! – отозвался из подвала приглушенный злой голос, вновь ударила очередь, прочертив потолок. В люк полетели гранаты. Приглушенно хлопнуло, пол затрясло, из лаза поднялись облачка горького дыма.
– Пустая затея, – убежденно сказал партизан со свежей окровавленной повязкой на лбу. – Перегородки кирпичные, одни закутки, тут огнемет не поможет. Только газом крыс этих травить.
– Может, пол разобрать? – предложил Решетов. – Соберем ломы по деревне, местных пригоним.
– А время есть? – резонно возразил Зотов. – У нас под сотню пленных, трофеи, дел по самое горло, а ты из-за пяти ублюдков переживаешь. Пускай прячутся сколько угодно, сами с голода сдохнут.
– Ненавижу, когда работа не сделана, – посетовал капитан. – А и ладно. Гори оно!
По его знаку лаз прикрыли, сверху придвинули тяжеленный несгораемый шкаф, позаимствованный в кабинете директора. Мышеловка захлопнулась. В Тарасовку и Шемякино вернулась советская власть.
В кабинете директора тарасовской школы было накурено. Дым сизыми клочьями утекал в распахнутое окно. Недопитый чай на столе подернулся масляной пленкой, словно капнули в чашку бензин. Тарасовка и Шемякино упали в руки спелым плодом. Трофеи, по партизанским меркам, взяли богатые: больше сотни винтовок, три орудия, пять минометов, четыре станковых и девять ручных пулеметов, много продуктов, в основном зерно и консервы, кое-что из обмундирования и кучу боеприпасов.
Полицаи в школьном подвале ничем о себе не напоминали. Фильтровать пленных партизаны закончили ближе к обеду. Зотов смертельно устал от лжи, оправданий и слез. Спасибо, неоценимую помощь оказал Попов, знающий всю подноготную захваченных полицаев. Таскали самых неблагонадежных, таких набралось всего два десятка. Большинство – местные мужики, но нашлись и окруженцы, и дезертиры из РККА. Зотов щелкал их как орешки, уличая с помощью показаний свидетелей и очных ставок. Рутинная, скучная работенка. Явных пособников фашистов не обнаружено, так, мелкие сявки да приспособленцы. После проверки всех зачисляли в отряд, оружия пока не давали. Боевая группа Решетова превратилась в полноценный батальон, со своей бронетехникой и артиллерией. Серьезная сила. Люди заняли оборону, к Маркову отправлен связной.
Поступили важные разведданные – каминцы сосредоточены в районе Навли, а гарнизоны Шемякино и Тарасовки были приведены в полную боевую готовность для участия в антипартизанской операции под кодовым названием «Фогельзанг», намеченной на май-июнь этого года. Подробностей не знал даже Попов, велено готовиться, и все тут. По слухам, немцы сняли с фронта боевую часть, которая на днях прибудет железной дорогой. Приданы танки, авиация, артиллерия. Венгры перекрывают лесные дороги. Окрестных полицаев поднимают в ружье. Большей частью это и толкнуло гарнизоны перейти к партизанам. Мало кому улыбалось прочесывать глухомань в качестве живого щита.
– «Фогельзанг», – посмаковал слово Решетов, развалившийся на мягком кожаном диване, невесть каким образом оказавшемся в этой глуши. – Красиво, черт побери. Звучит словно название экспериментальной противотанковой пушки.
– Птичья трель, – дословно перевел Зотов.
– Ого, я говорю – красиво! – Решетов поглядел уважительно. – По-немецки шпрехаешь?
– Самую малость, – уклонился от ответа Зотов. – Основы по верхам нахватал, объясняться худо-бедно умею.
– А я все хотел выучить, да не срослось, – посетовал Решетов. – Двух слов не свяжу. Лень-матушка, да и не даются мне языки. В школе немка была, Зинаида Францевна, ужасно злющая: черная юбка, пиджак, никакого макияжа, очки на носу. Всю кровь мне повыпила своими глаголами. Ситцен, стехен, стеллен – брр. Однажды я ей в сумку крысу дохлую кинул, думал, развизжится или в обморок упадет. А она глянула, поморщилась, вытащила за хвост и спрашивает: «Вессен арбайтен, кинде?» Все, понятно, молчат. А она карами всему классу грозит. Ну я и встал. Она директору капнула, скандал был, шутка ли, поведение, порочащее гордое имя советского школьника. Хотели из пионерии гнать…
– Хулиган ты, – мягко пожурил Зотов и углубился в расстрельный список, составленный Поповым по горячим следам. Восемь фамилий с кратким списком грехов. Предстоит работа особой тройки. Ну только без третьего. Сакральное для России число – Троица, бутылка на троих, человеческая жизнь на троих. Такс…
