– Если бы. – Малыгин перестал хрюкать. – Случай был. Я в Гражданскую в четырнадцатой армии служил, так по зиме Одессу мы брали. Холодища – жуть, даром юг, ночью цигарки к зубам примерзали, море крошкой ледяною забилось. Моя рота в передовых. Ворвались в город, завязали бои, беляков в порту великие тыщи, грузились на корабли, так и утекли почти все, сукины дети. Их там до чертиков было – офицерье, буржуи, кадетики, дамочки в кринолинах с махонькими собачками, сплошной контрреволюционный актив. Мы на Николаевском бульваре пулеметы развернули и давай порт поливать, народу тьма, хер промахнешься. Там паника: мечутся, прячутся, некоторые в воду сигают, лишь бы к нам не попасть. Позиция у нас отличная, а поддержки ноль, наши только к окраинам подошли. Беляки-юнкеришки в контратаку пошли, пришлось нам с бульвара срочно валить. Дрались они сильно, того не отнять. Дважды в штыковую ходили. Пока мы перегруппировывались, контрики погрузились на пароходы и ту-ту, отбыли в солнечную Турцию. Те, кто не успел, двинули в сторону Румынии, их потом севернее Овидиополя к Днестру прижали и посекли. Короче – Одесса-мама наша. Кругом бардак и неразбериха, народ на радостях вскрыл винные погреба, потеха пошла. И привязалась к нам цыганка одна, карга старая, воняла жутко, все цыгане воняют, не моются, что ли? Табор ихний у Хаджибейского лимана артиллерия разметала, то ли наша, то ли белячья, хер разберешь. Только кибитки летели. Ну она умишком и тронулась, шлялась по городу с мертвым грудничком на руках, скулила – «дай погадаю, дай погадаю». Прилепилась, как муха. Взводный наш, Мишка Канунников, выдумал хохму. Он уже сильно поддатый был, взял топор и на пристань мотнулся, глядим, вертается – морда довольная и тащит вроде охапочку дров. Подошел, батюшки-светы, нарубил остолоп этот десяток рук с мертвяков и цыганке вывалил. «Гадай, – говорит, – лахудра». А руки страшные, синие, скрюченные. Она отпиралась вначале, а потом ничего, бойко так затрещала, кому любовь и выгодную женитьбу, кому повышенье по службе, кому печали великие. Смеху было, животики надорвать. У Мишки вино носом пошло… – Малыгин осекся, веселая история благодарных слушателей не обрела. – Ну да, согласен, сейчас уже не так и смешно.
– Вообще не смешно, – обронил Решетов.
– Гадость какая, – вспыхнула Аня.
Зотов хмыкнул и сказал:
– Если после войны детей заведу, ты, пожалуйста, от них подальше держись со своими рассказами.
– Вы чего? – сконфузился Федор. – Я хотел обстановочку разрядить.
– Спасибо, не получилось. – Зотов повернулся к Решетову. – Ладно, уболтал – обороняем деревню. Не скажу, чтобы мне это нравилось, но про кашу ты верно подметил, придется хлебать. А излишки надо отдать, жадность – отвратное качество. Все лишнее передать Аверкину, оставив необходимый минимум продовольствия, боеприпасов и тяжелого вооружения, в расчете ведения боевых действий на три-четыре дня. В любом случае, чую, отступать будем в спешке.
– Ой, дураки. – Анька скорчила рожицу. – Как есть дураки. Обороняльщики выискались. Ладно, дело ваше, а я пойду по деревне гулять.
Она гордо задрала курносенький нос и упругой, легкой походкой направилась в сторону ближних домов.
– Бабу не спросили, – сокрушенно вздохнул Решетов и кивнул Аверкину: – Пошли, кровопийца, обдерешь меня как липку.
– Мне много не надо! – залучился начищенным самоваром Аркаша, беря капитана за локоть. Они пошли в глубь деревни, предстоял банальнейший, мелочный торг, шантаж и угрозы. Зотова с собой не взяли, на том и спасибо.
– Принесла нечистая, – сплюнул стоявший рядышком Шестаков. – Это не интендант, а холера приставучая, натурный капиталист.
– Ты слишком строг, Степан. Человек просто работает.
– Ага, знаю я, как он работает, насмотрелся.
– Методы, противоречащие революционной законности?
– Ты эти словечки свои заумные брось, – огорчился Степан. – Жуть этого не люблю. К нам в семнадцатом хлюст один из райцентра приехал, тож непонятно балакал, образованьем давил: «имперьялизм», «мировая революция», «Карла Маркса», «пролетарьят». Мужики послушали малясь, с повозки стащили да надавали по чем попало. Враз про умности позабыл, верещал на самом простецком наречии, стал ближе к народу, значится.
– И меня будешь бить?
– Тебя? Тебя нет, ты из начальников, может, самого Ленина видел. Бить не буду, но обижусь крепко. Я обидчивый, так и знай.
– Учту, – совершенно серьезно кивнул Зотов. – Так чего там с капиталистом?
