– А капиталист он и есть! – доверительно сообщил Шестаков. – Эксплутатор. Крохобор и гад мироедский, а еще и психованный. Весь такой мягкий и добренький, а как кус пожирнее увидит, аж наизнанку выворачивается. Я по первости на продзаготовке служил, винтовочку мне Марков не доверял, ты грехи мои знаешь. Это я попозжа в геройские партизаны-то выбился. А зимой по хозяйству батрачил: воду таскал, дрова колол, баб кухонных тискал. Как щас помню, в декабре Решетов со своей бандой к нам прибился, а опосля Нового года и Аркаша пришел: он тогда не такой поросью был, по лесам, видать, намотался, ослаб. Я его в бане мыл, он шайку в руках удержать не мог и с копыт падал от малого ветру, кожа бабьим передником на брюхе обвисла. Благодарил Аркаша меня, слова ласковые говорил, лучшим другом прозвал, а как на должность вскочил, пришел нашей дружбе конец. Командовать стал, помыкать, Шестаков туда, Шестаков сюда, где Шестаков, ядрен корень. Я уж прятаться от него стал, че я, собака ему? Прислужек у нас в семнадцатом году извели, спасибо товарищу Ильичу. А время голодное было, крестьянин еще не определился, с кем ему по пути. Жили в лесу Христа ради, кто что подаст, стол дивно богатый. С утра мороженая картоха, в обед мороженая картоха, вечером она же, проклятая, только чаю залейся… из картошных очистков. От того чаю в брюхе урчало красиво, словно в городских филармониях побывал.
– А Аверкин продовольственную проблему решил, – догадался Зотов.
– Решил. Начали мы по деревенькам лесным наезжать, Аркаша кобелем вислоухим попрыгивал, агитировал мужиков. Ласково, уговорами. Ласку-то кто не любит? Гитлер, падлюка, и тот, верно, жмурится, кады его гладят. Аркаша, значится, ласково разговаривает, а мы по заду стоим с винтовками, намекаем. Мужики сразу сговорчивей стали. Появилось у нас и мясо, и молочко, и сметанка, и сало. И все подобру, с лаской и уважением. А в Угорье вышла промашка. Мужички местные заартачились, ну ни в какую. Дескать, ежели будем партизанов кормить, немцы нас без разбору в могилки уложат. Вот тогда Аркаша и психанул. Я прям видел, как он закипает. Вродь только улыбался, а тут раз, гляделки как у быка нехолощеного налились и щека мелко дергаться стала. Сцапал ближнего мужика за грудки и давай рукояткой нагана по морде хлестать. Орал матерно, аж слюни летели, убить обещался, еле мы его оттащили. Втроем скручивали, сильный, как бес. Форменный псих.
– У каждого свои недостатки.
– Оно так, – согласился Шестаков. – Мужик тот побитый едва Богу душу не отдал, а остальные смирились, сразу и свинка лишняя отыскалась, и пшенички двадцать пудов, и самогонки проклятой, для отравы православной души. А Аркашу я с той поры стороной обхожу.
– Тебя послушать, ты один лучше всех.
– А нет? – хитро прищурился Шестаков.
Зотов страдальчески закатил глаза.
– То-то и оно, – подмигнул Шестаков. – Ты меня держись, главнокомандующий, со мною не пропадешь. А то шлендают тут всякие завхозы и бабы…
– И Ерохину опасаться прикажешь? – удивился Зотов.
– Ее-то в первую очередь, все беды на белом свете от баб. Вот чего пришла-то она?
– Обоз привела.
– Ага, привела, – скривился Степан. – Хер там бывал. Откудова ей лесные пути-дороженьки знать? Она ведь не отсюда, я говорил. Это тебе не в разведку под видом девки деревенской по гарнизонам мотать. Гарнизоны оне дорогами связаны, разве слепой не найдет. А тут чаща. В обозе у Аркаши местные мужики, один знакомец мой, Мирошка Котлов, чего стоит. Дурак дураком, пока на империалистической и Гражданской сражался, ему жена каким-то макаром двух сынов родила. Ничего, воспитал. Зато лес знает, на охоте сызмальства. А Анька по какому-то своему делу пришла.
Остаток дня Зотов провел, бесцельно болтаясь по притихшей деревне. Партизаны готовились к обороне, обживая полицейские окопы и доты, таскали боеприпасы, определяли сектора огня. К вечеру небо затянули низкие тучи, начал накрапывать противный, по-осеннему нудненький дождь. Пришлось укрыться в ставшем родным кабинете директора. Шестаков, мотнувшись по Тарасовке, припер котелок вареной картошки и свежего, только из печки хлеба, с хрустящей корочкой и нутром, на разломе исходящим горячим, ароматным парком. На примусе уютно заурчал чайник. Только вскрыли пару банок немецкой тушенки, как на запах приперлись Решетов, Аверкин, Малыгин, Карпин и еще пара мужиков из решетовской команды. На столе появилась бутылка, затем вторая и третья. Табачный дым затейливо вился под потолком и плотным маревом густел вокруг керосиновой лампы. Необычайно веселый, перевозбужденный Решетов учил пить по-партизански: две части спирта на одну часть воды, зажевывая зелененькой еловой лапкой. Пили за победу, за дружбу, за всех, кто не вернулся из боя. Откуда-то появилась расстроенная гитара, у Решетова оказался красивый, сильный голос. Гитарные переборы плыли школьными коридорами, текли через распахнутое настежь окно. Зотов захмелел быстро, сказалась усталость. К полуночи лыка уже не вязал и уснул, свернувшись калачиком на диване.
