Проснулся почему-то на полу, от того, что кто-то бесцеремонный и злой запнулся о голову. Неестественно подогнутая левая рука омертвела, затылок будто бы набили сырыми опилками, приподняться оказалось невозможно, во рту всю ночь веселились помойные кошки. Занавески шумно отдернулись, пыхнув облаками мелкой въедливой пыли, и Зотов закрыл глаза, прячась от света с поспешностью гоголевской нечисти.
– Оклемался? – послышался голос Решетова. – Вставай давай, времени седьмой час. Сука, да где она!
– Ты чего? – Зотов поднялся и сел, каждое движение вызывало зудящую боль. На диване спали два партизана из решетовских. Еще чьи-то ноги торчали из-под стола.
– Кобуру с ремнем потерял, – огрызнулся капитан. – Помню, на стул положил, а сейчас нет. Если взял кто – башку оторву. Ну что за народ! Прут все, что не приколочено! Сволочи! – Голос осекся. – Ну чего ты орешь? Вот же она!
– Нашел?
– В угол запинали, негодники. – Решетов победно затряс кобурой. – А я уж хотел карательную операцию проводить. Ты сам как, живой?
– Живой. – Зотов с трудом взгромоздился на дрожащие ноги.
Человек, отдыхающий под столом, зашевелился, и на мир воззрились исполненные мукой красные глаза лейтенанта Карпина.
– Доброе утречко! – В дверь просочился свежий как огурчик Шестаков, с кувшином в одной руке и котелком в другой. – Дохтура вызывали? Я пришел! На, пей. – Он сунул Зотову кувшин.
В нос ударил острый и пряный рассольный дух. Зотов приложился к нектару. Рассол был ледяным и бодрящим, к зубам прилипли капустные нитки. Настоящая благодать.
– Давай завязывай, ты не один тут, живоглот. – Решетов вырвал кувшин и забулькал. Карпин страдальчески тянул руки из-под стола. Получил долю и скрылся в тени. Дальнейшее звуком напомнило старую кобылу на водопое.
– Горяченького похлебайте. – Шестаков снял крышку с котелка. Запахло мясным. – Горяченькое пользительно шибко при вашем недуге.
В котелке плавала сладко парящая разваренная крольчатина. Бульон был заправлен луком, морковью, чесноком и сушеным укропчиком. Израненные вином собрались в хмурый кружок и наперебой заработали деревянными ложками, дуя на варево и приохивая, обжигая губы и пальцы. Решетов вытряхнул из кружек и стаканов окурки, налил водки. Противная слабость из тела ушла, в голове приятственно зашумело.
– Фух. – Решетов отодвинулся и погладил живот. – Шестаков, тебе благодарность от лица командования. Святейший ты человек.
– Да я чего, я завсегда, – смущенно улыбнулся Шестаков и медленно выпил свою порцию, по-эстетски отставив мизинец.
– Как обстановка? – дохнул перегаром Зотов, наваливаясь на стол.
– Тишина, – доложил Степан. – Происшествиев и правокациев ночью не наблюдалось.
– А где Федя? – Решетов огляделся в поисках Малыгина.
– Не видел.
– Помню последнее, он посты пошел проверять, – наморщил лоб Решетов.
– А я не помню, – признался Зотов, силясь зацепиться хоть за какое-нибудь воспоминание в вечернем угаре.
– Ты в это время уже отрубился. Слабак.
– Отсыпается? – предположил Зотов, пропустив подначку мимо ушей.
– Не, этому борову надо ведро, чтобы упиться. Я было, как познакомились, пытался угнаться, да бросил. Гиблое дело, никакого здоровья не хватит. Где его носит, чертяку?
– К бабенке какой завалился, – усмехнулся Карпин и тут же загрустил. – Я и сам хотел, а вы – давай еще по одной да еще по одной, че, не мужик? Гады.
– Прямо тебя силком заставляли, – фыркнул Зотов.
– С бабенкою вариант, – оживился Решетов. – Это он может, известный дамский угодник, ни разу не видел, чтобы Федечке какая кралечка отказала. Человек огромного обаяния! Стоп. А Аркаша-кровопийца где?
– Туточки он. – Шестаков паскудно заухмылялся и поманил за собой в коридор. За дверью, под лестницей второго этажа, в обнимку со шваброй сладенько посапывал Аверкин, зябко подогнув ноги и подложив под голову кулачок, напоминая румяного, толстощекого пятиклассника. В одних кальсонах и скатанной на грудь застиранной майке. Одежды рядом не было. Только составленные кантик к кантику сапоги.
– Как херувимчик, жалко будить. – Решетов легонько пихнул Аркашу в пухлый задок. – Подъем!
Аверкин утробно замычал, отлягнул пяткой и попытался натянуть на себя в качестве одеяла грязную половую тряпку.
Зотов набрал воздуха в горло и заорал:
– Караул! Склад горит! Имущество расхищают!
– Кто посмел? – пьяно взревел Аверкин, резво сел, обвел всех мутным взглядом и с облегчением выдохнул. – А, это вы? Шуточки шутите? Жестоко. – И сделал попытку вновь опрокинуться на пол.
– Похмеляться будешь, Аркаша? – тоном демона-искусителя проворковал Зотов.
– А есть? – заинтересовался Аверкин.
– В кабинете, на столе, торопись, пока официант не убрал.
– А где одежка моя?
– Никит, ты не видел?
– Ты где раздевался, негодник? – усмехнулся Решетов.
– Не знаю, – огрызнулся Аверкин, недоуменно хлопая ресницами. – Вроде одетым ложился.
Он перевернулся на карачки и зашарил под лестницей.
В глубине школы хлопнула дверь, по коридорам гулким перестуком разнесся топот, из-за поворота вылетел возбужденный партизан с белой повязкой на шее и смутился, увидев разом столько начальства.
