– Ты с выводами не торопись. – Зотов присел к телу и кончиками пальцев отодрал слипшуюся в крови гимнастерку. Вдоль позвоночника побежали мурашки. На могучей, густо поросшей кучерявыми волосами груди Малыгина красовались вырезанные латинские цифры девять и шесть. Параллель с убийством Шустова вышла прямая.
– Это что? – тупо спросил Решетов.
– Цифры, как у Коли Шустова.
– Хочешь сказать…
– Ничего не хочу, – оборвал капитана Зотов. Слишком много ушей.
– Пиленко! – позвал Решетов.
– Тут.
– Убери Федора. Группу к школе. Быстро.
– Что задумал? – спросил Зотов.
– Сейчас узнаешь.
За руку схватила глуховатая бабка.
– Милок, ты послухай. Митяйка мой яво нашел. Он у меня смекалистый, даром речи лишенный. Речь-то не главное, он, чай, не агитьщик. Яму шесть годиков было, я в поле картоху полола, а ить дожжик зачался. Я Митяйку под дубом оставила, а в дуб молния жахнула. Митяйка умишком и тронулся. Я далече была, прибегла, а он колодой лежит, попалило яму спину и плечи. Ох, горюшко мое, горе. Еле выходила – молоком козьим поила, настоями травяными. Побежал мой Митяюшка, на ножки встал, надежа моя. Одна у нас радость с Петром Макарычем была…
– Понял я, бабушка, понял. – Зотов вырвался из старухиной хватки. Решетов успел скрыться из виду.
– Ы-ы-ы, ау-у, кыаг, ама! – Митяй обнял мать длинными худыми руками и ткнулся ей в грудь непропорционально большой головой.
– Сейчас Решетов дел натворит, – сообщил, чему-то улыбаясь, Шестаков.
– А ты что думаешь?
– Об чем?
– Не прикидывайся. О Малыгине.
– А чего думать? Упокой Господь душу раба божьего Федора. Нынче он, завтра мы.
– Фатализмом балуешься?
– Че?
– Слепой верой в судьбу.
– А-а-а. А чего? Все под Богом ходим. Я вот думаю – хорошо Федю убили, а могли и меня, я тож ночью по деревне шатался. Ты сам пьяный валялся, режь – не хочу. Вот тебе и фитализм.
– Меня не могли, – возразил Зотов, по спине пробежал подленький холодок. – В школе народу полно, часовые на входе, все на виду.
– Оно так. Но все ж фитализм, он штука такая – заковыристая. У меня на лесоповале случай был один: у соседей вага скользнула, сосна рухнула, напарника всмятку, а я в вершке стоял, живой – невредимый, ну разве портки намочил да рожу сучьем оцарапило. Кому повешену быть, тот не утонет.
– Убийство тут каким боком?
– А никаким. Ночью вон старуха Яковлева померла.
– Да ладно? – опешил Зотов.
– Сынов, как собака, раскапывала – хотела на погост оттащить, ну и надорвалась. Хрен кто поплачет об ей.
– Жалко старуху.
– Жалко, – подтвердил Шестаков.
– Ерохину видел? – спросил Зотов, оглядываясь по сторонам.
– Че я, пастух ейный? – неожиданно оскорбился Степан.
– Ну мало ли.
У школы бегали люди. Стоявший навытяжку перед Решетовым партизан сдавленно мямлил:
– Никак нет, товарищ капитан, не выходили они. Лаз из подвала один.
– Тогда как полицаи вышли и зарезали Федора?
– Я без понятия. Мимо нас мыша не проскочила.
– Мыша не проскочила, – передразнил Решетов. – Давай бегом, наизнанку вывернись – тащи бензина литров сто, керосина по дворам поищи. Я спалю на хер этот клоповник!
– Ты все обдумал, Никит? – спросил Зотов.
– А чего думать? Надо было вчера сучар запалить.
– Школу сожжешь? Пересуды пойдут.
– У Федора дети остались. Школу после войны снова отстроим, я, сука, лично раствор буду месить. Кирпич – не люди.
Зотов отступился. Решетов порет горячку, на факты ему наплевать, если задумал чего, уже не отступится, упрямый как черт. А кабинет у директора уютненький был…
Подошел растерянный, еще не отошедший после вчерашнего Аверкин, наряженный в брюки с протертыми коленками и косо пошитый пиджак. С ходу заохал.
– Слышал про Федора, ужас какой! Истинно, человек человеку волк! – И пожаловался: – А меня обокрали, Виктор Палыч, конфуз, да и только. Пока спал, свистнули френч и штаны. Галифешки-то, тьфу, бросовые, у меня таких сотня, а вот френчик знатный, чистая шерсть, подкладочка шелковая, мягкая, как дыхание мамочкино. Обидно. Пришлось рванину надеть. Где это видано, Виктор Палыч?
– Часовых спрашивали?
– Спрашивал, а толку? Ничего не видели, сукины дети, а глазки прячут хитрющие. Часовые и сперли! Знаю я эту породу. – Аверкин погрозил кому-то пальцем. – Надо же до такого додуматься! Неделю не проносил! Подкладочка – шелковая! Ворье! Это Решетов подговорил, я-то знаю!
– Соваться к нему за компенсацией не советую.
– И не собирался. – Аверкин утих. – Уезжаю в отряд, Виктор Палыч. Подводы загружены, махнем через лес, напрямик, к вечеру дома. И вам советую. Может, со мной?
– Я задержусь. Интересно посмотреть, чем все кончится.
– Воля ваша, за вещичками только присматривайте. Пойду собираться, спасибо этому дому. – Аверкин тяжело вздохнул и засеменил прочь.
Партизаны прикатили ржавую, утробно булькающую бочку.
– Бензина литров пятьдесят! – отчитался Пиленко, гулко хлопнув по мятому боку. Бочка отозвалась протяжным баском. – Керосину по дворам собрали еще литров десять.
– Мало, – поморщился Решетов, с видом инквизитора глядя на школу. – Тащите солому и сено.
– Какое сено, товарищ командир? – опешил боец. – Май месяц.
