– Работа такая, – хмуро отозвался Зотов. – Это цветочки еще. В двадцать первом меня в саратовскую чрезвычайку перевели, молодой совсем был, опыта с гулькин нос. Голод в самом разгаре, за пуд хлеба миллион просят, избу можно на ведро квашеной капусты сменять, в городе терпимо, снабжение какое-никакое, а деревни сплошь вымирали. По селу едешь – вонища, кругом трупы гнилые, дети с распухшими животами и глазенками древних старух, ручонки протягивают, хлебушка просят, взрослые кожей обтянуты, ворочаются в пылище и стонут, к коню ползут, пытаются копыта погрызть, а зубы выпадают из стершихся десен. Поехали мы на задание: по дороге на Бальцер начал народ пропадать. Время тяжелое, жизнь копейки не стоила. Покружили, народец поспрашивали, вышли на хутор один. Семейка жила – муж, жена да сынишка придурошный. Как нас увидали – родители сразу в бега. Да разве в голой степи убежишь? Поймали – трясутся, баба в обморок пытается хлопнуться, мужик припадошного разыгрывает. Спрашиваем: «Зачем бежали?», отвечают: «Испужались, не каждый день конные едут, думали, банда». Повели на хутор, там понятно стало, чего бежали они. В доме мясным духом таращит, густым, наваристым, свежим. На кухню ввалились, твою же мать, стоит корыто с кровью свернувшейся, на столе труп человеческий, наполовину разделанный, в печи три полуведерных чугуна с мертвечиной вареной, и сынишка их – идиот, с поварешкой сидит, глазками хлопает. Кушать вроде как подано. Дальше плохо помню, голова помутилась, на улицу выскочил, надышаться не мог. Двадцать лет прошло, а запах этот, сладкий, жирный и липкий, в глотке стоит. У нас двое после этого из ЧК ушли, молодые, здоровые парни, хлебнувшие империалистической и гражданской, а я к мертвецам стал спокойнее относиться. Мертвец – сволочь безвредная, с той поры боюсь только живых.
– Тьфу, Виктор Палыч, расскажете на ночь всяких страстей. – Маркова передернуло. – Нас-то голод краешком самым задел, обошлось, но наслышались всякого.
– Людоеды? – заинтересованно спросил Решетов. Этого страшными байками не пронять.
– Ну. Заманивали беженцев, обещая ночлег и кормежку. Благодетели. Жрали сами и на рынок возили, торговля бойкая шла. Почти двести кило мяса распродали. Мы потом окрестные деревеньки объезжали, у сельсоветов бумагу вывешивали: «Мясо, купленное у Тихона и Марьи Кишко, приказано сдать – человечина». Председатели по дворам ходили, народишко совестили. Думаете, сдал кто? Ни куска. Знали, откуда мясо, и жрали. Так к чему я веду?
– Я почем знаю? – удивился Решетов. – Аппетит испортить решил или щас мораль какую позаковырестей завернешь. Типа человек человеку волк.
– Бес с ней, с моралью. – Зотов вновь указал на расчлененное тело. – В первых двух преступлениях прослеживается точный расчет, подготовка, а в остальных – звериная жестокость, работа сумасшедшего. Заметьте, способы разные. Не просто разные, вообще ничего общего нет. Убийства Твердовского, Вальки и твоих парней разными людьми совершены. Преступники крайне редко меняют почерк, это как отпечатки пальцев.
– А людоеды твои тут при чем?
– Для примера. За домом гостеприимной семейки Кишко эксгумировали останки семерых человек: вываренные кости и черепа. Убиты все одинаково – ударом по темечку, Тихон бил обухом, точно и сильно. Смекаете? Метод один.
– Может, наш просто огромной фантазии душегуб? – предположил Решетов.
– Может, но маловероятно до безобразия, – неожиданно согласился Зотов. – Будем разбираться. А пока тебе нужна охрана, Никит.
– Ага, щас, разбежался, – фыркнул Решетов. – Люди смеяться будут. Где это видано, чтобы Решетов с охраной ходил?
– Не капризничай.
– Урон для моей героической репутации.
– Зато живой, может, будешь. – Зотов прекрасно понимал – заставить Решетова умерить гордыню уговорами не получится. И поэтому обратился к Маркову: – Михаил Федорыч, дорогой, он меня не послушает, хоть вы ему прикажите. Иначе отряд останется без руководителя боевой группы. Оно вам надо?
И замер, внезапно увидев Аньку Ерохину. Разведчица стояла возле полевой кухни, улыбаясь неуверенной, виноватой улыбкой. Вот тебе раз! Не думал, не гадал… В груди потеплело.
– А эта дамочка откуда? – спросил он, стараясь скрыть мальчишеское волнение.
– Анька-то? Ночью приехала, – проследил за взглядом Марков и удивился. – Я думал, вы знаете.
– Приехала? – протянул Зотов. – На чем? На попутке?
– На лошадке, а втора в поводу, – не без гордости поведал Михаил Федорович. – У полицаев увела, ух, девка-огонь!
Зотов медленно поднялся с корточек, зачем-то отряхнул измызганные штаны и направился к огонь-девке. «Сейчас огонь буду тушить», – подумал он на ходу. Ерохина стояла расслабившись, похожая на лисичку, забравшуюся в курятник, постреливала глазенками, в которых не было и тени раскаяния.
– Здравствуйте, боец Ерохина, – вежливо поприветствовал Зотов, с деланым равнодушием изучая разведчицу. Ран и окровавленных бинтов не заметно, разве на щеке небольшая царапина. А ты боялся, переживал, надумывал себе всякого. Ну не коза?
