– А откуда вы знаете? – Колька удивленно захлопал коровьими глазами. И тут же рванулся что было сил. Сметливый, поганец.
– Погоди, погоди, еще ничего не известно. – Зотов с трудом удержал парня.
– Он там? Он? – запальчиво кричал Колька. – Пустите меня!
Зотов разжал руки, не до сантиментов сейчас. Колька подлетел к леднику и резко остановился, будто напоролся на стену. Задышал, бурно вздымая грудь, хватая воздух высохшим ртом, ошеломленный видом растерзанного, расчлененного мертвеца.
– Это не Валька, – выдохнул Воробьев, уставившись на Зотова безумным испуганным взглядом, и повторил, как заклинание: – Это не Валька, это не он…
– Успокойся, – приказал Зотов. – Мне истерики ни к чему, дело надо делать. Никто не говорит, что это он. Догадки одни.
Он, мягко нажав на плечо, заставил Кольку опуститься на корточки и указал пальцем на едва заметную синенькую наколку.
Колька сдавленно захрипел, отпрянул и, не нащупав опоры, упал назад, неловко выставив руки. Вся его и без того тщедушная фигурка еще больше съежилась, на шее и висках надулись синие жилы, слезы заблестели на краешках длинных белесых ресниц.
– Горшуков? – тихо спросил Зотов.
Ответа не требовалось. Кольку заколотило. Он отползал, пятясь и слизывая мелкие соленые капли с перекошенных губ. Потом повернулся, и его вырвало. Колька давился рыданиями и бессмысленно вытирал рот, плечи дрожали. Наконец он вскочил и бросился прочь, не разбирая дороги.
– Куды, Воробьев?! – заорал Марков.
– Не надо, Михаил Федрыч, – остановил командира отряда Зотов. – Пусть бежит, не каждый день лучшего друга кусками находишь. Тут взрослого подкосит, не то что щенка.
– Значит, Горшуков, – едва слышно обронил Решетов. – Эх Валька, Валька, боевой парень был, рассчитывал я на него.
– Заметил, все, кто имеют с тобой дело, плохо заканчивают? – на полном серьезе спросил Зотов.
– Пошел ты, – окрысился Решетов.
Зотов отстраненно рассматривал труп. Вот, значит, и пригодились милые пёсели одноногого повара. Валька Горшуков никуда не убегал, не убивал особиста и не брал синей тетради. Все это время он лежал себе тихонечко рядом с лагерем, и так бы все и закончилось, не явись на запах собаки. Классический ложный след. Зотов сосредоточился, силясь припомнить, кто вложил ему в голову мысль о виновности Горшукова. Первым отметился Воробей. Но там все понятно – переживал за пропавшего друга, это нормально. Тем более доложил Маркову… Марков… Зотов покосился на суетящегося командира отряда. Марков вообще был уверен, что Валька сбежал, прецеденты бывали. Лукин… Начштаба как раз напирал на возможную причастность Горшукова, ссылаясь на его отношения с немцами. Отношения эти в итоге оказались шиты белыми нитками. Вальку убили расчетливо, жестоко и с выдумкой. Кто-то все продумал заранее, просчитав партию на два хода вперед. Знал, что Зотов не поверит в виновность Сашки Волжина, и подстраховался, подсунув историю фашистского пособника и подозрительного типа Вальки Горшукова. Убит Твердовский, исчезли документы, пропал Горшуков. Складная версия, и Зотов купился, чего уж греха-то таить. Пошел по простому пути. А парня расчленили и спрятали. Не учли одного – пронырливость голодных собак.
– Кошмарное дело, – ахнул, не выдержав затянувшегося молчания, Марков. – Так надругаться, во времечко подвалило! Рубить-то зачем?
– Не хотели, чтобы труп опознали, – уверенно отозвался Зотов.
– Потому и головы нет, – скривился Решетов.
– Неплохо задумано, – кивнул Зотов. – Повесить на парня подозрение в убийстве Твердовского, и концы в воду. Бегайте, суетитесь, ищите. Голову, видимо, отдельно спрятали. Только исполнение подкачало – наколочку приметную пропустили и поленились дальше в лес оттащить или вовсе в болото. Халтурная работенка.
– Есть такое, – согласился Решетов. – Но уж больно затейливо. Не пойму я. – Он невольно посмотрел в сторону ледника. – Мои зарезаны, Валька разрублен, Твердовский задушен.
– А кто сказал, что убийца один?
– Несколько?
– Угу, причем, скорее всего, действуют они независимо.
– Да ну на хер.
– Сам посуди. – Зотов хлопнул кусок Валькиного мяса. – У нас расчлененный по всем правилам труп, инсценировка самоубийства и три поножовщины с вырезанием цифр и множеством колотых ран.
Марков, наглядевшись, как Зотов вольно обращается с трупом, сказал с долей суеверного ужаса:
– Экий вы небрезгливый, Виктор Палыч. Меня аж выворачивает всего, а вы огурцом.
