– Туточки они. – Марков осветил противоположную стену и приподнял бурую простыню.
На льду лежало покрытое кровавыми разводами тело.
– Антоха, – выдохнул Решетов. – Ну как же тебя угораздило? – Он повернул жутко исказившееся в прыгающем свете лицо и обронил в пустоту: – Зимой жизнь мне спас.
Зотов оттеснил Маркова, взял лампу и приступил к поверхностному осмотру. Березов, мускулистый и обнаженный, лежал на спине, свесив голову на плечо и сжав пальцы рук в тугие кулаки. Лицо с массивным набрякшим носом застыло в жуткой гримасе. По щекам тянулись размытые алые полосы. Бледно-синий мертвец в неверных отсветах керосиновой лампы казался еще более страшным. Тело от шеи до паха покрывали колотые и резаные раны. Кровь пытались стереть, и она насохла неряшливыми разводами. И снова проклятые цифры девять и шесть, вырезанные на груди. Жил человек, воевал, о чем-то мечтал, а погиб не в бою, зарезали, как барана. И от этого смерть Антона казалась какой-то унизительной, мерзкой, недостойной партизана и мужика.
– Кровищи страсть натекло, – буркнул Марков.
– Я эту суку найду и удавлю своими руками, – безжизненно и отстраненно произнес Решетов в темноте.
– Будешь и дальше отрицать, что он охотится на твоих?
– Не буду, – окрысился Решетов.
– А раньше ковряжился.
– Душу, Вить, не трепи.
– Прикажи своим, пусть поодиночке не ходят.
– Да уж как-нибудь сам разберусь, спасибо за заботу.
– Не на чем, обращайся. – Зотов аккуратно прикрыл мертвеца. – А теперь самое интересное. Показывай, Михаил Федорыч.
Марков протиснулся мимо, сдернул кусок мешковины и поспешно отвернулся. На подстилке лежали части человеческого тела: руки, ноги, куски туловища. Работа профессионального мясника.
– Твою мать, – интеллигентно удивился Решетов.
– Некомплект, – произнес Зотов, внезапно осипнув. – Голову искали?
– С превеликим усердием, – откликнулся Марков. – Ребята лес вокруг оврага прочесали, да без толку.
– Собаки сожрали? – предположил Решетов.
– Вполне может быть, – кивнул Зотов. Воняло здорово, хотелось на воздух. – Никит, помоги вытащить это хозяйство наружу.
– Зачем? – забеспокоился Марков. – Люди только успокоились, опять взбаламутить хотите?
– Ваши люди партизаны или кисейные барышни? – беззлобно спросил Зотов, берясь за края простыни. Они вдвоем с Решетовым приподняли собачью находку без особого труда. Пятьдесят кило, вряд ли больше. Светлое пятно выхода маячило и прыгало над головой.
– Давай вот сюда, – кивнул Зотов, выбравшись из затхлого морга под теплое весеннее солнышко.
Повар Кузьмич тихонечко забурчал и сделал вид, будто происходящее его не касается. Простыню расстелили за ледником на припеке. Куски тела на дневном свете выглядели особенно жутко. Фиолетово-зеленоватая, покрытая пятнами плоть, по-цыплячьему тонкие безволосые руки и ноги. Судя по первичным половым признакам, жертва мужчина. Хм, уже что-то. Рубили по суставам, сильными ударами, скорее всего, топором. Концы мослов белели среди мяса и запекшейся крови. Местами виднелись неряшливые срезы от повторных ударов, кривые и в крошках костей. Второпях расчленяли или в потемках. Но все равно мастерская работа, без опыта такое не провернешь. Мясник? Просто рукастый деревенский мужик?
– Доктор осматривал? – спросил Зотов.
– А то как же, – с готовностью отозвался Марков. – Первым делом, порядок мы знаем.
– Что сказал?
– Кузьмича клял, требовал собак пострелять.
– А по делу?
– Грит, трупу дней пять.
Зотов быстро прикинул. Получается, расчлененка образовалась параллельно с убийством Твердовского, плюс-минус день. Интересно. Особых примет нет. А это у нас что? Он обернул ладонь носовым платком и без всякой брезгливости поднял отрубленную правую руку. Рука и рука, ничего страшного, и не такое видал. На тыльной стороне ладони, между большим и указательным пальцами, синела размытая, полустертая наколка «ЗОЯ», обрамленная с каждой стороны тремя лучиками. Такие колют по большой дурости или по малолетству. Буквы плавали и отличались размером и наклоном.
– Зоя? – прочитал Решетов вслух.
– Не хотел бы я эту Зоечку на свидание пригласить, – хмыкнул Зотов, косясь на внушительные причиндалы между обрубков ног мертвеца. Догадка пришла сама по себе, быстрая, обжигающая, страшная.
– Михаил Федорыч, – окликнул он командира. – Пусть Воробьева мне позовут. Срочно.
– Сделаем. – Ничего не понимающий Марков окликнул ближайшего партизана и отдал приказ.
– Ты чего? – подозрительно прищурился Решетов.
– Есть предчувствие нехорошее, подожди, я сейчас. – Зотов поднялся, увидев Кольку Воробьева. Парень скакал по тропе, что-то жуя на ходу.
– Зфали, Виктор Палыч? – с набитым ртом спросил Воробьев и любопытно вытянул тонкую шею в попытке рассмотреть останки, сложенные на простыне.
– Звал, Коля, звал. – Зотов приобнял его за плечи, уводя в сторону от расчлененного трупа. – Помнишь, ты говорил, у Горшукова наколка была?
– Была, – живо подтвердил Колька и в доказательство ткнул себя в тыльную сторону правой ладони. В валик на стыке большого и указательного. – Туточки вот. Девчонкино имя, ну я вам рассказывал.
– Зоя? – Зотов весь сжался.
