– Ты, Кузьмич, не ярись, – успокоил Марков. – С тобой оговорено? Оговорено. Нет другого выхода у меня. Сейчас товарищ Зотов посмотрит и будем решать. Ты спустись на минутку.
Повар, гундося под нос, закрыл крышку и неожиданно ловко спрыгнул с подножки. Подхватил костыль и замер, весь скособочившись на правую сторону. Прожженный, измызганный ватник расхристан, шапка с подвязанными ушами сдвинута на затылок. Похож на пирата, дожившего до пенсионного возраста, сабли не хватает абордажной, попугая и пары пистолей.
– Докладай об успехах своих, – приободрил повара Марков.
– Щецы варю, – лукаво хмыкнул Кузьмич. – Из квашеной капустки и солонины.
Часть капусты склизкими прядками застряла у него в бороде.
– Ты про свою находку давай, вишь, товарищи Зотов с Решетовым интересуются.
– Можно и про находку, – отозвался повар, явно польщенный вниманием большого начальства. – Тут дело такое. Собачки мои, – Кузьмич скосился на мелкую кудлатую шавку, аппетитно вылизывающую зад на солнышке возле кухни, – позавчерась пропали зараз. Вродь только сидели, в глаза любовно поглядывали, а тут нет ни одной. Непорядок. Думаю, не случилось чего? Фельдшер драный потравить обещал, через то у меня с ним недопонимание жуткое вышло и свара. Где это видано, собачек травить? Чай не фашисты! Он через то и питаться у меня перестал. Брезговат. Живодер поиметый. Вот. А собачки пропали, даже жрать не идут. Робят поспрошал, сказали – в лес ушастали с самым загадочным видом, сукины дети. Пошел доглядеть. Вон той тропочкой, она к оврагу ведет. Слышу – грызутся. Подошел – батюшки, кабыздохи мои в овраге энтом вьются. Полный сбор, и Трезорка, и Сойка, и Черныш, и Бобик трехлапый, и остальные…
– Вы им клички даете? – удивился Зотов.
– А то как же? – насупился повар. – Чай не дикие они у меня.
– Ясно. – Зотов хмыкнул, припомнив, как «не дикие» всей сворой накидываются на гостей. Душа в пятки уходит.
– Так я присмотрелся, – повар возбужденно подпрыгнул на костыле, – мать твою, натурально грызут мяса кусок здоровущий. Где добыли, дичину задрали каку? Спускаюсь, а они меня увидали, скалиться зачали и рычать. Скотины неблагодарные. Авдей, кобелюка, черный как трубочист, да все его знают, чуть последнюю ногу мне не отгрыз. А я ж его, падлюку, кутенком больным нашел – выходил. Ну я калач тертый, палкой перетянул вдоль хребта, остальных расшугал. Кусок в песке весь извожен, погрызен, кости торчат, а рядом яма нарыта. Сунулся туды, вонища, аж глаза ест. Ага, смекаю, падаль трескают ироды. С душком мясо-то, нас таким в империалистическую на Кавказском фронте кормили. Сладенькое и жевать нужды нет. Сверху хозяйство это землицей присыпано и сушняком. Ковырнул. Собачкам не понравилось очень, что в харчах у их шебуршусь, пришлось ишшо одну атаку отбить. Хлам разбросал и аж сел. Рука человечья лежит, а под нею нога. Ну что за ить твою мать? Откуда? Никак не могли собачки мои человека задрать и припрятать. Оне, конечно, тварюки умные, но не до такой же степени! Кликнул хлопцев, вытащили ногу по колено, два бедра, две руки располовиненные, плечи и тулова два куска, третий у собачек отняли. Товарищ командир пришел, высказался матерно и велел на ледник оттащить. Вот такая история.
– Где овраг? – хмурясь, спросил Зотов. Появление расчлененного трупа не обрадовало. Будто без этого нет проблем.
– Метров двести. – Марков указал направление. – От линии постов, стало быть, сотня с хвостом.
– Интересное дело. Около лагеря закапывают труп, и никто ни ухом ни рылом.
– Выходит, так. – Марков потупился. Неприятно ему, как командиру, признавать, что в отряде творится бардак.
– На овраг, я так понимаю, глядеть нечего, – подал голос Решетов.
– Яму, разве, – поскреб затылок Кузьмич. – Больше ниче не осталось, собаки все перерыли, да и мы натопали.
– Пошли на трупы глядеть, – без особого энтузиазма предложил Зотов. – Посветить есть чем?
– А как же! – Кузьмич уковылял под навес и вернулся с замызганной керосиновой лампой в руках. – Смотрите поаккуратней, скользко там, едрить его душу. Я два раза ступеньки боками считал, только ребра хрустели.
Ледник оказался ничем не примечательным холмиком, обложенным жухлым, подгнившим с одного края мхом. Марков, взявший на себя обязанности экскурсовода, отворил обитую старым ватником дверь. Из открывшегося черного зева дохнуло братской могилой. Стылый холод щупал лицо и пытался заползти под одежду, к запаху волглой земли и талого снега примешивался, перебивая их, аромат гнилой плоти. Свет керосиновой лампы пугливо сжался в крохотное пятно. Спуск в преисподнюю занял всего шесть скользких ступенек. Последняя ушла в пустоту, и Зотов, порядком напугавшись, ткнулся Маркову в спину.
– Но-но, не балуйте, – опасливо проворчал командир.
Под ногами мерзко зачавкало, пол был застелен неошкуренными слегами, сквозь которые проступала чернильная вязкая жижа. Отблески прыгали по низкому бревенчатому потолку. Дыхание вырывалось белым невесомым парком. Вдоль стен громоздились глыбы грязного подтекшего льда. Комнатушка площадью не превышала десятка квадратов и втроем тут было тесновато.
