— Ах, какая жалость, какая жалость, — закачал головой Милон, пристально уставив на меня свои круглые беспокойные глаза. — Но на пожар быстро прибежали люди, и некоторые там оставались до самой темноты, следили, чтобы огонь не перекинулся. Почему-то никто не видел там тебя и овец?
— Мне по пути встретился дядя Ладо, — ответил я, понимая, что уже начался вкрадчивый допрос, — он сказал, что мой дом горит, и что никого уже не спасти. Это было ужасно, но мне нужно было спасти стадо, иначе, увидев огонь, они все сдурели бы от страха и разбежались. Я погнал их к дому Бахмена. А там у меня просто случился ступор и я… я просто упал замертво на кровать и забылся.
— Понимаю, понимаю, это страшно потерять всю семью и дом, — запричитал он, — и я на твоем месте сам бы обезумел с горя. Ты еще хорошо держишься. А я-то, я-то валялся бы тут, прямо на полу весь в слезах, если бы со мной такое приключилось.
Милон корчил сожалеющее лицо и в тот же момент острыми глазами впивался в мои глаза, наблюдая, как коршун за добычей.
— Я не могу себя так вести. Мой отец учил меня быть сильным и не поддаваться слабостям. Моя боль — вся внутри меня, и поверьте, я очень страдаю, хоть по моему лицу вы этого можете и не увидеть, — мне показалось, что я убедил его, и он похлопал меня по плечу.
— Это правильно, все правильно. Ты мужчина, надо сдерживаться, мы же не бабы, чтобы во всю голосину реветь. Но позволь спросить, я ведь знаю, у твоего отца была лошадь, твой отец так часто бывал на базаре. Куда подевалась лошадь при пожаре?
— Лошадь?.. Она у Ладо, — я почувствовал, как краска заливает мое лицо. — Отец недавно ему одалживал. Ему надо было что-то там перевезти.
— Хм, интересно, интересно… — Милон оперся рукой на подбородок, несколько секунд что-то думал, почесывая остатки волос, обрамлявших лысину, — а разве Ладо не был в ссоре с твоим отцом? Понимаешь, многим кажется, что Милон сидит здесь, в своем большом уютном доме, да и глазом не ведет о том, что происходит в округе. Но поверь, у Милона везде есть уши! На то он и староста. Мне положено обо всем знать. Так, что же ты скажешь на это?
— Они потом помирились, — не моргнув, соврал я, и глаза Милона сцепились с моими.
— Помирились? Ну что ж, хорошо, хорошо. Все мы, бывает, ссоримся и миримся. Кхм, кхм, — притворно закашлял он, раздумывая следующий удар: я давно понял, что он не верил мне ни на каплю. — А где сам старик Бахмен? Его что-то давно не видно.
— Бахмен? Он приболел немного. Из дома не выходит, я присматриваю за ним.
— Вот как? Хорошо, что ты сказал, — расплылся он в улыбке, — надо бы его проведать, авось, помочь чем-нибудь. Все-таки он старик, один-одинешенек. А стариков нужно уважать. Старость-то всех нас ждет, если повезет дожить. Сегодня или завтра загляну к нему. Я, как понимаю, ты теперь у него будешь жить?
«Ах ты, старый козел! — со злостью подумал я. — Никто в гости к Бахмену уже несколько лет не заглядывал. Всем все равно было жив он или помер там, возле холмов. Никому из односельчан, кроме моей семьи, и дела не было, когда ветром сорвало крышу его дома, когда все его припасы на зиму завалило в погребе. Всем было все равно, а теперь…»
— Да, я пока у него буду жить, — медленно, сквозь зубы ответил я.
— Ну, это хорошо! А то куда тебя девать с хозяйством сейчас? У тебя же тетка есть, кажись? Это пока мы весточку пошлем, сколько времени пройдет… Надо, чтобы она сюда приехала, все-таки наследство у нее как-никак хорошее. Такое стадо на дороге не валяется. Вот живет человек себе и духом не чает, что раз, все наследники померли, и денежка к карману прибилась.
— Это несправедливо, — с вызовом сказал я, глядя в круглое, лоснившееся от жира лицо Милона. — Это стадо — мое наследство. Я помогал выращивать их, каждый день пас в любую погоду, и теперь их заберет какая-то родственница, которую я один раз в жизни видел?
