— Иларий! — крикнул Милон. — Старшего сына Ладо, Тито, кажется так его зовут, видели в доме Бахмена за два дня до пожара. И там уже были овцы. Это были овцы твоего отца. Так что ты меня обманул. И подсказывает мне мое чутье, что старик Бахмен не просто так не выходит из своего дома. А еще я знаю, по какой причине произошла ссора между твоим отцом и Ладо. И никогда, никогда бы твой отец не одолжил цыгану свою лошадь. Против тебя и Ладо у меня есть много доказательств. Так что смотри, тебе лучше во всем сознаться. Я ради памяти твоей семьи, моих односельчан, так и быть, пойду тебе навстречу. Мы сделаем все так, чтобы ты в этом не был замешан. Но про Ладо ты должен все рассказать. Все, что тебе известно. Если ты не сделаешь этого, то всем вам будет грозить если не виселица, то каторга точно. Завтра я вызываю полицмейстера, так что у тебя есть еще время подумать.
Ничего не ответив, на ватных ногах я вышел на улицу. Листья хрустели под ногами, в глазах во все стороны летали черные стремительные точки, сердце било где-то в голове, и каждый шаг ярой болью, словно эхо в горах, отдавался в моем воспаленном мозгу. Мне хотелось стремглав ринуться вперед, но я не мог: проклятый Милон провожал меня цепким взглядом, наблюдая из окна. Я чувствовал, как в мою спину впиваются его паучьи глаза. Я был его мухой, которую он опутал и уже впрыснул первую порцию яда. Осталось подождать немного, и у него будет прекрасный обед.
Как только я оказался за поворотом, я рванул так, что мое сердце бешено загудело. «Я разрушил и сгубил не только свою жизнь, жизнь моих родных, но и еще людей, которые хотели мне помочь: Бахмен, Ладо, Тито и вся его семья. Что делать? Что делать?» — разрывалось у меня в голове.
Какие-то мужики, женщины с детьми, встречаясь на моем пути, с недоверием оглядывали мою высокую худую фигуру, летящую, словно призрак, по усыпанной листьями дороге. Мне казалось, что они уже все знают, и я ожидал, что вот-вот раздастся пронзительный крик: «Это он, убийца своей семьи! Держите его, держите!»
Я чувствовал, что мои силы были на исходе, и решил, что когда они полностью иссякнут, там я и упаду. Силы иссякли возле старого дуба с почерневшей корой, в которого когда-то давно, еще до моего рождения, ударила молния. Повалившись на ворох желтых листьев, я устремил взгляд в небо.
«Жизнь продолжается, — думал я, пытаясь успокоить свое стремительно колотящееся сердце, напоминавшее поток воды, разбивавшийся об острые камни, — я еще живу. Я должен успокоиться и понять, что мне делать дальше. У меня слишком много дел, я не могу просто так сдаться. Я должен найти и спасти брата, я должен узнать, кем был старик, и как уничтожать других, таких же, как он. Но это все после, сейчас я должен срочно предупредить Ладо. Нужно спасти его семью».
Вдруг отчего-то мне представился яркий всплеск темно-голубой воды, который поднялся из пучины и с шумом обрушился на гладкий блестящий камень. Море. И я вспомнил о Марии, маленькой несчастной девочке. «Сколько же ей лет? Надо было бы узнать. Но зачем?» — помыслил я и прогнал образ моря: не время сейчас думать об этом.
Отдышавшись и едва собравшись с мыслями, я решил, что к дому Ладо нельзя идти по дороге: Милон, возможно, поставил своих людей наблюдать за их домом. Никто не должен знать, куда я направился после разговора.
Затаиваясь, когда примечал неподалеку людей, я опрометью пробирался через сухие заросли, окружавшие огороды. Это был единственный путь, чтобы пробраться незаметно. Огромные сухие растения трещали и хлестали по лицу, высоченные засохшие колючки нещадно впивались в тонкое пальто и кололи тело. Перебираясь через хлипкую изгородь, я не заметил спрятавшуюся в пожухлой длинной траве канаву и провалился одной ногой в вонючую, болотистую жижу. Наконец, я добрался до участка, принадлежащего Ладо и, пригибаясь, побежал: мне все казалось, что и тут могут заметить мою длинную фигуру, будто я был опознавательным флагом, означавшим приближение беды.
У саманного сарая я заметил Софико, играющую с какими-то жестянками. Она с удивлением уставилась на меня.
— Отец дома? — выдохнул я.
— Да, он там, в мастерской. Ты такой красный, будто тебя варили в кипятке.
— Так и есть, Софико, меня сейчас черт варил в котле, но не доварил. Я сбежал.
В мастерскую, где Ладо с Тито круглый год мастерили свою мебель, я ввалился, сипло дыша, и громко сообщил:
— Вам нужно уезжать отсюда! Срочно!
— О, боги, что произошло с тобой? — воскликнул он. — У тебя порезы и кровь на лице! Тебя пытали?
Я, наверное, производил пугающее зрелище: большие колючки репейника, чертополоха и еще какие-то мелкие, черные и продолговатые, похожие на угольки, облепили всю мою одежду, некоторые запутались даже в волосах.
— Кровь? Это все ерунда. У нас большие проблемы.
Второпях я сообщил ему все, о чем разговаривал с Милоном. Лицо Ладо потемнело, руки безвольно повисли, а темные глаза уперлись в пустоту, куда-то поверх моей головы.
— Ты поверил ему, что я цыган и вор? — его голос был безжизненным и пустым, словно он говорил откуда-то из-под воды.
